Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 106

Я мало что вижу. Людей слишком много. Возможно, именно их количество, когда все одновременно подходят, чтобы утешить, заставляет меня задыхаться.

– Я думаю, все будет хорошо! – выжимает мама с натужным оптимизмом, не имея к нему, блин, никакой склонности. Способностей, впрочем, тоже. Ее если в клоуна одеть, то разве что для съемок в фильмах по книгам Кинга. Делая игривый выпад ко мне, она, пританцовывая, пугающе веселеньким тоном затягивает: – Сегодня-а-а великий день! День твоей сва-а-адьбы! Ю-ху! Пора-пора-пора-порадовать… Пора наводить сногсшибательный ма-ра-фе-е-ет!

Меня от этого фальшивого тона аж трясет. А вот Мадина, Ися, Ю и Вика, будто не видя проблемы, эту бредовую идею яро поддерживают.

– Да, ма-хорошая, садись, не суетись, будем крутить кудри…

– Какие, к черту, кудри?! Какой, блядь, марафет?! – снова взрываюсь я, заставляя всех вздрогнуть. – Вы, сука, глухие напрочь?! Или вам по приколу меня унижать?! У меня ощущение, что я умерла! Умерла, бля-а-а-адь! Нет меня! Вы зачем мой труп таскаете?! Зачем мне краситься, делать прическу, надевать платье??? А??? Чтобы что?! Чтобы выглядеть еще большей идиотиной?! Да я это платье сейчас сожгу, ясно вам?! Прям здесь сожгу! Клянусь!

Мама бледнеет, но все силится улыбаться. Словно я душевнобольная, отвлекая меня, якобы незаметно подает персоналу вполне понятный знак. Одна девушка подхватывает манекен с платьем, вторая – волочащийся подол, третья – фату и туфли… Направляются со всем добром на выход.

– Да вы че, блядь?! Очумели тут все?! – злюсь я. – На место, на хрен! Все мое на место!

Девушки возвращаются. Это выглядит как обратная перемотка, и могло бы быть смешно. Жаль, состояние не позволяет мне хохотать.

Как страшно, правда? Вчера я смеялась и даже не знала, что делаю это в последний раз.

Пока я предаюсь фрустрации, вокруг раскручивается куда более настырная суматоха. Первым делом папа со своим корвалолом лезет, потом Илья… Черт пойми, когда появился! Он наливает мне стопарь.

– Я тебе что, колдыриха пропащая? – возмущаюсь, снова срывая голос в хрип.

Второй Нечаев на провокации никогда не поддается. Всегда спокоен как удав.

– Пей, – приказывает сухо.

Опрокидываю залпом, лишь бы отвязался. Обжигает, словно по отрытым ранам пошло, и по щекам тут же стекают слезы. Сердито смахиваю их, надеясь, что никто не заметит. Но следом нутро покидают звуки рванувшего внутри горя. Его уже невозможно сдержать. Прям при всех в рыданиях захожусь.

Мама принимает эту истерику на себя – целует меня в лоб и, поглаживая по голове, прижимает к себе. Называйте это состоянием аффекта, приступом слабости или животным инстинктом… Как угодно! Но факт остается фактом: вместе с шумным и рваным забором воздуха, с дерганой, конвульсивной икотой, судорожным бульканьем, диким завыванием и, наконец, сдавленным остаточным скулением из меня выходит вся нечисть.

– Ма-а-а-а-ам-эхе-эхе-эхе… Он не придет, ма-а-ам-мм…

– Придет, конечно!

Все, что мы в процессе изгнания обсуждаем.

Еще немного пообнимав после бури, мама почти внаглую вжимает меня в кресло перед зеркалами. Видеограф, козел, врубает камеру… Бодятина! Господи, этот дьявол тоже здесь! И его камера, судя по всему, давно включена.

– Я был о тебе лучшего мнения. Думал, ты ганстерша. А ты ревешь, как девчонка, – высекает это исчадье ада, странно щелкая языком.

– Пропади ты пропадом! – горланю я сорванным голосом.

Он хохочет, подлезая со своим объективом настолько близко, словно объектом изучения является радужка моего дергающего глаза.

И… мы сцепляемся.

Жаль, полноценной дракой это не назвать. Зажатые в плотном кольце «спасателей», по больше части шарпаемся, трясем друг друга и в самые удачные моменты лупим с ладони по плечам. Кроме живых людей, Богдана ограничивает наличие камеры и какой-никакой совести, а меня – присутствие охлаждающей жижи на лице и стилисты, которые в две руки держат горячими щипцами пряди моих волос.

– Ты получишь за всех, мелкий крысеныш! – ору я.

Сразу после этого визжу, потому что одна из девчат из-за моего же дерганья прижигает мне верхушку уха. Боль отрезвляет, курсируя от места ожога прямо под дых. Но все же ненадолго.

Мирно смотреть на то, как Бодя ржет – невозможно.

А он, ко всему, подкидывает жару:

– Сама ты крыса. Психическая. С красным носом, к тому же… Никакая маска его не скроет. Я его ви-и-ижу-у. Реви сильнее, дурочка. Чтобы воспалились, ха-ха, как у зомбака, глаза… Фу, как некраси-и-иво… Золо-о-отые кадры!

– Стервятник! – выпаливаю, вцепляясь в подлокотники, но не сводя с него взгляда. – Меня ведь когда-нибудь из этого кресла выпустят… Вот тогда ховайся[1]! Я тебя так взгрею, так взгрею!

– Сама ты ховайся! Женщина-брат, зомби-невеста… Фьють! Ты еще не знаешь, какую живность я на твою СВА-А-АДЬ-БУ притащил, – тут он намеренно на максимум свой издевательский тон выкручивает, подчеркивая весь фарс происходящего. Во-о-от же у-урод! Невыносимый! – Бойся!

– Это ты бойся! Бойся моей тени, гаденыш! Я до трех не считаю – сразу валю! Что бы ты там не принес, я тебе эту живность в задницу засуну, понял?! О-о-очень глубоко!

Он хохочет и выглядывает из-за камеры. Очевидно, чтобы ослепить меня своими конскими зубами.

– Все угрозы записаны, зомби-невеста. Сдадим тебя «зеленым». Прямо в фате.

Я так фыркаю, что кусок «штукатурки» отваливается.

– Записывай, сколько хочешь, ясно?! Я никого не боюсь! Еще тебе наговорю! Волосы с твоей башки состригу, чтобы был похож на своего брата-долбаного-кретина-предателя-птеродактиля! А из полученной шерсти, так и быть, сошью тебе псину! Или барана! Будешь играть, когда живых вариантов не останется!

– Машаллах! Бе-е-ше-е-ная! Люди, среди нас бешеная!

– Отец появится, ты получишь, – вклинивается в наши разборки Илья.

– Так и быть… – важно отмахивается Бодя, хотя в глазах мелькает самый настоящий страх. – Пожертвую собой. Она, видишь, реветь перестала.

А ведь и правда…

Ловлю себя на том, что хоть и пыхчу, агрессивно изрыгая злость, мимоходом уже любуюсь отражением. Прядь за прядью на мое плечо ложатся глянцевые локоны, постепенно собирающиеся в роскошный каскад сияющих волн.

И все же я огрызаюсь:

– Твоей заслуги в этом нет!

– Пф-ф… Еще как есть!

Ися машет мне перед лицом веером и без конца набирает Набиева. Слушаем эти занудные протяжные гудки практически непрерывно. Они часть хаоса, в котором я ругаюсь, Бодя злостно хихикает, Илья сеет предостережениями, стилисты шушукаются, а мама с папой задвигают свои извечные, ни на что не пригодные морализаторские речи.

– Господи, дети… Дети, пожалуйста… Дети, что вы творите?! Дети, это ведь возмутительно! Прекратите оба!

И вдруг гудки со щелчком обрываются, и всех нас оглушает вялое полуживое:

– Д-да?

[1] Ховайся (разговор.) – прячься.

Эпизод семьдесят седьмой: Пациент скорее жив, чем мертв.

– Марат! О Господи, Марат! Твою мать, Марат! Слава Богу, Марат! Марат, вы где??? – орем всей толпой, перекрикивая друг друга.

На том конце провода раздается максимально несовпадающий по накалу с нашими воплями чертовски спокойный вздох. У него там, определенно, все тихо-мирно, и никакие бури извне повлиять попросту неспособны.

– Не знаю, – роняет с тем же нулевым уровнем тревожности.

– Как это «не знаю»??? – завожусь я. Суматошными взмахами рук расталкиваю бьюти-команду и, дернув у Иси телефон, вылетаю из кресла. – Где Егор??? – вопрошаю, лавируя между родней, словно сумасшедший смерч.

Богдан единственный поспевает. Держит темп и траекторию, лишь бы не терять меня из кадра. Но мне уже не до него! И даже то, что профессиональный видеограф, в отличие от мелкого, катастрофически тупит, оставаясь со всей своей аппаратурой на месте – мало колышет.

В динамике закономерно шуршит. Слышно, как Набиев, где бы он там ни валялся, поднимается. По паузе очевидно, что озирается.