Хирург из будущего (СИ) - Серегин Федор - Страница 1

Хирург из будущего

Глава 1

Агония инвалида

Белый потолок. За год я выучил каждую трещинку на нём. Плафон под потолком опять надоедливо помаргивал, видно барахлил блок питания. В палате как всегда пахло спиртом и моющим средством с хлоркой. Мой личный букет — запах безнадёги.

Руки лежали поверх одеяла. Когда-то этими пальцами я сшивал сосуды тоньше человеческого волоса, а теперь они не могли удержать ложку. Правая кисть скрючилась, как птичья лапа. Левая выглядела получше, но этот проклятый тремор не давал ни писать, ни держать стакан, ни застегнуть пуговицу.

Полинейропатия на фоне запоя, так сказали врачи. Объяснили, что нервные волокна разрушаются быстрее, чем печень. Спасибо, я и сам знаю. Сам когда-то лекции читал про токсические энцефалопатии.

В позвоночнике были вкрючены титановые штифты в четырех позвонках, на пояснице клетка. Ноги тоже были не лучше. Левая после аварии слушалась через раз, а правая вообще лежала ватная, будто чужая. Металлоостеосинтез, сказали тогда. Красивое слово для куска арматуры в костях.

Я лежал и смотрел на струйку конденсата, которая стекала по оконному стеклу. За окном Москва, январь 2026-го. Серое небо, серая девятиэтажка, верхушки антенн и чей-то тазик спутниковой тарелки. Палата была одноместная, ВИП-отделение. Друзья расстарались, мои на старые связи. Одна из лучших клиник в столице.

Дверь открылась. Я не стал поворачивать голову, сразу узнал по шагам.

— Сём, ну что ж ты…

Сашка. Александр Игоревич Горелов. Мой коллега по кафедре, бывший однокашник по Первому меду. Ровесник, сорок шесть, но выглядит моложе: подтянутый, седина на висках, очки в тонкой оправе. Хирург-абдоминальщик. Когда-то мы вместе начинали в ЦКБ, потом я ушел в ЧВК, а он остался в гражданской медицине, но связь держали. Сейчас он мял в руках шапку и смотрел на меня как на покойника. Впрочем, так оно и было. Ну почти.

— Привет, Сашка. — Голос у меня охрип. — Я никого не просил укладывать меня в больницу. Решил бы всё сам.

— Что бы ты решил? — он бросил шапку на тумбочку и присел на стул у кровати. — Чтобы тебя добило первым: цирроз или панкреонекроз? Или ты решил сдохнуть под забором, как последний бомж? Этого ты хочешь, Сёма?

Я отвернулся к окну.

— Это моё дело. Вам не понять.

— Знаешь, Семён… — голос у него дрожал от едва сдерживаемой злости. — Честно, сил моих уже нет. Посмотри, в кого ты превратился. Что ты делаешь со своей жизнью?

— Вот именно что моей! — я дернулся, пытаясь приподняться, но правая рука сразу заболела, и я рухнул обратно. — А что я могу? Хожу и то с трудом. Писать не могу, понимаешь? Даже подпись поставить целая проблема!

— Ах ты ж бедненький. — Сашка вскочил, и стул с противным визгом отъехал назад. — Да, случилась трагедия! Да, ты больше не можешь оперировать после аварии! Но ты живой, Сёма, живой! Тебя же буквально по кускам собрали! Земцов лично восемь часов у стола стоял, твой позвоночник из осколков складывал. А ты что? Оскотинился, пьёшь, убиваешь и себя, и тех, кто у тебя остался!

— А что мне светит? Если бы я мог сам себя починить вернул бы руки. А сейчас я кто? Великий хирург-неудачник?

— Тебе предлагали вести лекции у студентов! Опытом делиться!

Я замолчал. Он стоял надо мной и тяжело дышал. На мониторе пикал пульс: восемьдесят четыре удара в минуту. Врёт, гад. По ощущениям далеко за сто двадцать.

— Чему я их научу? — наконец сказал я. — Как конспекты писать? Когда-то я мог бы воспитать поколение отличных хирургов. А сейчас я сам даже аппендикс не удалю…

— Да когда ты успел таким стать? — Сашка покачал головой. Он вытащил из кармана пачку сигарет, глянул на неё и спрятал обратно. Всё-таки не у себя в больнице, чтобы курить где попало. — За год превратился в нытика и размазню. Я тебя не узнаю. Где тот мужик, что раненых из-под огня вытаскивал? Где тот, кто резал на ящиках с патронами и ни разу не пожаловался?

— Тот мужик умер, Саш. Под колесами «Лексуса» на Садовом.

— Да хватит уже нагнетать! Мы же беспокоимся о тебе!

— Да пошёл ты! — рявкнул я. — И всем передай: я сам решу, как мне жить. Мне подачки ваши не нужны!

Хотел добавить ещё что-то резкое и обидное, но воздух застрял в горле. В груди сжалось, да так сильно, будто не привычная за год невралгия, а старшина в учебке дал поддых.

— Семён? — лицо у Сашки вмиг переменилось. Появился страх, профессиональный врачебный страх. Он увидел то, что я видел на лицах пациентов перед остановкой. — Семёныч!

Я не мог ответить. Перед глазами всё поплыло. Сашка метнулся к двери и заорал на весь коридор:

— Сестра! Реанимацию, быстро!

Последнее, что я услышал, был топот его шагов. Последнее, что увидел — белый потолок. Потом наступила темнота, и где-то на грани слуха ровный писк изолинии…

А затем резкое, как во сне, чувство падения с высоты.

Удар.

Глава 1.

Удар. Качка. Грохот.

Я открыл глаза. Потолок был уже не больничный, белый, а бревенчатый и темный. Под ним раскачивалась масляная лампа. В нос ударила смесь запахов: гарь, порох и что-то резкое и лекарственное — не то йод, не то карболка.

Подо мной все ходило ходуном. Пол уходил из-под ног, меня качало вверх-вниз, вправо-влево.

Я вцепился в край койки. Она оказалась деревянной и узкой, с жёстким тюфяком. Одеяло грубое и колючее. Подушка набита чем-то вроде соломы. На больничную палату это точно не походило.

Поднял руки и уставился на них: молодые, худые, но жилистые. Пальцы длинные, бледные, ни единого шрама. Я сжал кулак — получилось. Разжал. Никакого тремора, ни боли, ни скованности.

Что за чертовщина?

Я попытался сесть и получилось. Ноги слегка ватные, но никакого онемения. Позвоночник гнулся легко, словно и не было в нём титановых штифтов. Я встал, и меня тут же шатнуло, да так, что я чуть не впечатался лицом в стену. Качка, самая настоящая. Неужели и правда корабль?

— Носилки! Врача! — проорал за дверью грубый, прокуренный голос.

Врача? Это что, меня?

Я огляделся. Крошечная каюта два шага в длину, два в ширину. Кроме койки, здесь были сундук с медными углами и маленький стол, привинченный к переборке. На столе стопка книг в кожаных переплётах, чернильница с пером, фарфоровая кружка с отбитым краем. На сундуке лежали ремни, затянутые пряжками.

Я потрогал лицо и оно было чужим. Кожа другая, нос длиннее. Под пальцами кололись усы, явно не бритые несколько дней.

Я что, умер? Или это всё кома, и мой мозг за секунду до остановки прокручивает какой-то сюрреалистичный сценарий агонии?

Снова грохнуло — но уже совсем близко, где-то над головой. Корабль дёрнулся сильнее прежнего, и я едва устоял. В коридоре что-то покатилось, кто-то завопил: «Пожар в кормовом!»

Я приоткрыл дверь. В коридоре стоял дым и темнота, только из открытого люка падал тусклый свет. Пробежал босой матрос в тельняшке на голое тело, с ведром в руках, за ним ещё один. Пол мокрый, липкий.

— Вашбродь! — дверь распахнулась пинком, и на пороге возник матрос. Лицо чёрное от гари, на лбу кровь, размазанная рукавом. Глаза белые, выпученные от страха. — Сделайте же что-нибудь! Помирает!

Он тащил за собой раненого. Тот ввалился в каюту боком, повис на матросе. Рукав у него был разорван в клочья, и под лохмотьями я увидел руку. Вернее, то, что от неё осталось. Кровавое месиво, из которого торчали белые осколки кости. Дистальный отдел лучевой, кровь хлестала толчками: яркая, алая. Артерия.

Внутри вдруг что-то щелкнуло.

Дальше тело все сделало само. Я рванулся к сундуку, сдернул ремни, откинул крышку. Внутри лежал хирургический набор — допотопный, но до боли знакомый. Скальпели с деревянными ручками, пинцеты, зажимы, иглы, моток шёлка и моток кетгута. Пальцы сами нащупали резиновый жгут Эсмарха.

— Держи его! — крикнул я матросу.

Руки работали чётко. Наложил жгут на плечо на границу верхней и средней трети, три тугих витка — кровь сразу перестала хлестать. Раненый застонал, дёрнулся и обмяк. Болевой шок. Сознание ушло, и это было к лучшему.