Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 8

Он появился в семь двадцать.

Небольшой, действительно жилистый, в кепке, с портфелем — с настоящим коричневым портфелем, в котором, судя по всему, лежала еда. Увидел меня на крыльце и сразу сделал лицо.

Знаете это лицо? Такое чуть-чуть страдальческое, заранее уставшее. Лицо человека, к которому пришли просить.

— Чего тебе?

— Здравствуйте, Пал Иваныч.

Я сказал наугад. Пятьдесят на пятьдесят.

— Здорово, — буркнул он, доставая ключи, и я мысленно выдохнул. Угадал.

Он открыл замок, толкнул дверь и вошёл, и я вошёл следом, и меня накрыло запахом.

Склад пах невероятно.

Солидолом, металлом, новой резиной, деревом, брезентом. Так пахли те магазины, в которых я потом тридцать лет торговал сам, только у меня было светлее и чище, а тут стояла полутьма, и в этой полутьме на стеллажах лежало всё.

Я огляделся, пока он вешал пальто.

Подшипники в промасленной бумаге, рядами. Метизы в ящиках. Приводные ремни на крюках, как связки бубликов. Рулоны прокладочного картона. Свечи, фильтры, манжеты. В углу — гидроцилиндры. У стены штабель покрышек.

И на верхнем стеллаже, у дальней стены, под мешковиной — что-то большое, круглое и очень знакомое по форме.

Я туда даже не посмотрел второй раз. Отвёл глаза.

— Ну? — Кочергин уселся за стол, придвинул амбарную книгу. — Говори.

— Мне каретку на семьдесят пятый. Заднюю, левого борта.

Он даже головы не поднял.

— Нету.

— Совсем?

— Совсем.

Я постоял.

Вот в этом месте двадцатидвухлетний Петька Лыткин развернулся бы и ушёл. Или начал бы препираться, что вот же, я видел, вон там лежит, — и тогда бы его выгнали.

А я тридцать лет провёл по ту сторону такого же прилавка.

Я знал про Кочергина одну вещь, которую он сам про себя знал: у него не склад, у него крепость. И весь смысл его существования в том, чтобы к концу года остаток сошёлся, а если что-то ушло — чтобы было бумажкой прикрыто. Он не жадный. Он испуганный. Ему нечем отвечать за каждую железку, кроме собственной шкуры.

Значит, просить бесполезно. Просить — это просьба сделать ему хуже.

Я сел на табурет напротив.

— Пал Иваныч, у вас чай есть? Я с шести тут сижу.

Он посмотрел на меня поверх книги.

— Наглый ты стал, Лыткин.

— Замёрз я стал.

Хмыкнул. Полез в тумбочку, достал банку, кинул в кружку заварки, налил кипятку из чайника, который стоял на плитке.

Себе тоже налил.

Мы посидели молча. Я грел ладони.

— Так нету каретки-то, — сказал он уже не так сердито. — Правда нету. Фонды на ходовую в том году отоварили на сорок процентов. Всё, что было, ушло на комбайны к уборке. У меня две каретки лежат, и обе расписаны — на «Ниву» и на четвёртый номер, который в мае должен выйти.

Ага.

Две. Расписаны. Значит, есть.

— Понял. — Я отхлебнул. — А в район когда за фондами?

— В июне.

— А до июня?

— А до июня как хочешь.

Я отхлебнул чаю. Чай был жуткий, чифирного цвета, с плавающими чаинками.

— Пал Иваныч. — Я поставил кружку. — А если я вам её верну?

— Кого?

— Каретку. Не эту. Другую.

Кочергин отставил кружку.

— Ты чего мелешь?

— У нас на задах машинного двора, за оградкой, стоит списанный ДТ, шестьдесят четвёртого года. Тот, с обгоревшей кабиной.

Я это помнил. Он там стоял всё моё детство и всю мою юность, и его в конце концов сдали в металлолом году в восемьдесят шестом. Обгорелый остов, с которого лет пятнадцать все всё снимали.

— Ну стоит, — осторожно согласился Кочергин. — Он списан. Актом.

— Списан, — не стал спорить я. — А ходовая на нём осталась?

Пауза.

Я видел, как у него в голове поворачивается. Медленно, со скрипом, но поворачивается.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Смотреть надо.

— Так я посмотрю. — Я подался вперёд. — Если там каретки живые — я себе одну возьму, а вторую вам на склад приволоку. Оприходуете как снятую с металлолома. У вас остаток вырастет, и в июне на фондах сэкономите.

Тишина.

Кочергин смотрел на меня, и я видел в его глазах ровно то, что должен был видеть: он считал.

Считал не выгоду для колхоза. Он считал, не вылезет ли ему это боком.

— А кто акт подписывать будет? — спросил он.

— А зачем акт? — Я пожал плечами. — Он в металлолом списан, за ним никто не следит. Хоть весь растащи. Его и так уже все растащили, там половины нет. Просто в вашем случае оно на склад вернётся, а не в чужой сарай.

Это было главное.

Я ему предлагал не украсть. Я ему предлагал прибыль без риска — сделать так, чтобы то, что и без него разворуют, попало к нему в книгу и улучшило его собственную отчётность.

Кочергин долго молчал.

Потом сходил к стеллажу — не к тому, дальнему, а к ближнему, — покопался и принёс какую-то деталь, положил на стол.

— Уплотнение. — Он подтолкнул свёрток ко мне. — Одно. Больше нету, и не проси. И это ты у меня не брал.

Я взял. Это было кольцо в промасленной бумаге, новое, заводское.

Одно уплотнение из четырёх нужных. Ерунда, казалось бы.

Но я тридцать лет занимался этим ремеслом и знал, что означает первая уступка. Она означает, что человек согласился с тобой разговаривать.

— Спасибо, Пал Иваныч.

— Иди уже.

Я дошёл до двери и обернулся.

— А если каретка с того ДТ живая окажется — я вам её притащу и в книгу впишем. Договорились?

— Притащи сперва.

— Притащу.

Я вышел на крыльцо и постоял, щурясь.

Солнце уже поднялось как следует, и по двору тянулись длинные тени. От фермы шёл пар, и оттуда доносился женский крик и звяканье бидонов — первая дойка кончалась.

Одно уплотнение. И разрешение поковыряться в металлоломе, которое, если разобраться, никакое не разрешение, потому что на том остове действительно все ковырялись кому не лень.

Но было ещё кое-что. Кочергин теперь знал, что я не попрошайка. Что я прихожу с предложением.

Хороший день начинался.

Обгорелый ДТ стоял за оградкой машинного двора, в бурьяне, и было его почти не видно.

Я продрался к нему через прошлогодний репейник.

Он был страшный. Кабина выгорела дотла и стояла ржавыми рёбрами, движка не было вообще, капот кто-то отломал и унёс. Гусеницы обе на месте — их не унесёшь.

Я обошёл, присел.

И вот тут я первый раз за два дня выругался вслух и от души.

Потому что ходовая была на месте.

Вся. Обе гусеницы, все четыре каретки, катки — грязные, ржавые снаружи, но целые. Никто их не снял, потому что снять каретку — это работа на полдня с домкратом и кувалдой, а все, кто сюда лазил, приходили за тем, что откручивается быстро.

Три года. Каретка. В сорока метрах от трактора, которому она нужна.

Я сел прямо в бурьян и захохотал.

Потому что вот она, вся система, в одном флаконе. Гнидин посадил трактор и объявил его мёртвым. Бригадир не проверил. Ремонтники не полезли. Завскладом ответил «нету». Три года машина стоит без дела, а рядом, за забором, в крапиве, лежит то, что её оживит, — и никому в голову не пришло связать одно с другим.

Не воровство. Не саботаж. Просто никому не надо.

— Ты чего ржёшь?

Я обернулся.

Мишка стоял по ту сторону бурьяна с папиросой и смотрел на меня с искренним интересом.

— Каретку нашёл.

— Где?

— Вот.

Мишка полез через репейник, встал рядом, посмотрел.

— Так она ж на списанном.

— И что?

— Так он списанный.

— Миша. — Я поднялся, отряхнулся. — Он списанный три года. Его в металлолом сдадут. Вместе с кареткой, которая мне нужна сегодня.

Мишка подумал. Он думал секунд пять, честно и напряжённо, и я видел, как в нём борются два соображения: с одной стороны, брать со списанного — вроде нельзя, а с другой — а почему, собственно, нельзя.

— А не вломят? — спросил он наконец.

— Кочергин в курсе.

— Так он же сказал, что нету!

— Он сказал, что на складе нету. — Я пошёл к мастерской за инструментом. — На складе и нету. А тут — есть.