Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 46

Найти нас никто не мог.

За колесом летучки, между стерни и телогрейки, было темно, тепло и пахло полынью — она росла тут по краю, вдоль дороги, и мы её примяли, и теперь она пахла на всё поле.

— Петь.

— М.

— Погоди. Пуговица.

— Где?

— Да вот же.

Дальше был смех, потом не было смеха, и рубашка моя куда-то делась, а потом делось и всё остальное, и я на минуту вспомнил про свою телогрейку, что она грязная, — и тут же забыл.

Небо над нами стояло целиком.

Проснулся я оттого, что стало холодно.

Перед рассветом в августе холодает резко, и мы лежали, накрывшись моей курткой и её платком, и вдвоём под этим было тесно и всё равно холодно.

Небо посерело.

Комбайны в поле стояли — молотить в росу нельзя, и последние заглушили часа в три.

Людка спала, уткнувшись мне в плечо, и во сне у неё было совершенно детское лицо, и я лежал, глядел на светлеющее небо и старался не шевелиться.

Потом на востоке проступила полоса.

А на западе, во всю ширину, стояла стена.

Она стояла низко и ровно, тёмно-сизая, с рваным передним краем, и шла на нас медленно и без всякой спешки, как идёт то, чему торопиться некуда.

— Люд. Вставай.

Дождь пришёл в девять сорок утра восемнадцатого августа.

Он начался сразу и всерьёз, без раскачки: сначала крупные редкие капли по пыли, а через три минуты стена.

К этому часу мы успели.

Из четырёхсот гектаров валков подняли триста шестьдесят два. Сорок осталось на дальнем клину, потому что туда не успели перебросить комбайны, и эти сорок гектаров потом три недели гнили под дождём, и что с них взяли осенью — лучше не вспоминать.

Но триста шестьдесят два были в бункерах, в кузовах и на току.

Мужики стояли под навесом весовой, курили и смотрели, как льёт.

— Ну вот, — сказал Дудник.

Никто ему не ответил, потому что все и так знали.

Мишка вдруг заорал и выскочил под дождь, и стал там прыгать и махать руками, и через полминуты под дождём стояло человек восемь, включая Прохорова, которому было пятьдесят два года.

Я под дождь не пошёл.

Я стоял под навесом с Пашкой, и Пашка на меня посмотрел вопросительно, и я мотнул головой: иди.

Он пошёл.

Лапин приехал часа через полтора, мокрый насквозь, и мы с ним сидели в весовой и считали.

— Триста шестьдесят два.

— Триста шестьдесят два, — повторил Лапин.

— Сорок на дальнем клину.

— Сорок. — Он снял очки и стал вытирать их о подкладку пиджака, которая тоже была мокрая. — Знаешь, сколько мы в семьдесят восьмом потеряли?

— Не знаю.

— Тысячу сто.

Он надел очки.

— Так что сорок — это ничего. Сорок — это ерунда.

Он посидел, глядя в окно, и повторил, что сорок — это ерунда.

Дождь шёл восемь дней.

Поля стояли. Комбайны загнали под навесы и в мастерскую, ток работал круглосуточно, потому что зерно приняли влажным и его надо было сушить, иначе оно грелось в буртах.

Мужики скучали страшно.

Скука в уборку — вещь опасная: люди месяц жили на пределе, а тут вдруг делать нечего, и на третий день это начинает кончаться понятно чем.

Я эти восемь дней потратил на то, чтобы к ним никто не успел прийти с бутылкой.

Разобрали и перебрали всё, до чего не доходили руки с весны. Гуров отковал полный комплект пальцев на все жатки — впервые за четыре года не покупных. Сомов открыл кладовку и выдал остатки, не торгуясь, чем изумил всех, включая себя.

Тимофеев в эти дни требовал сводку дважды в сутки.

Сводка была одна и та же: осадки, работ нет. Он всё равно требовал.

А у меня внутри сидело нехорошее.

Я всё лето ждал, что беда придёт с дождём, и дождь пришёл, и мы его почти обыграли, и по всему выходило, что теперь отпустит. А не отпускало. То, что я помнил про то лето, было хуже восьми дней дождя. И оно ещё не случилось.

Людка уехала обратно двадцать шестого, доучиваться и сдавать экзамены.

Провожал я её опять на площадке у конторы, опять в шесть утра, и в этот раз тётя Нюра со мной поздоровалась первая.

— Ну.

— Ну.

— Я в сентябре совсем приеду.

— Знаю.

— Ты дождёшься?

— Я тебе в мае ответил.

— Ты в мае наговорил ерунды. Я тебя сейчас спрашиваю.

Автобус уже гудел.

— Дождусь.

Она кивнула, коротко, один раз — она всегда так кивала, — и полезла в автобус.

Дождь к тому времени шёл седьмой день.

Глава 19

Двадцать шестого августа перестало.

Не сразу — сначала дождь стал реже, потом сделался морось, потом к обеду в тучах пробило дыру, и к вечеру над селом стояло чистое небо и такой закат, что бабы выходили на крыльцо смотреть.

Двадцать седьмого с утра было солнце и ветер.

Верхушка валков подсохла к полудню, стерня подсохла к двум, и в третьем часу Лапин дал команду выходить.

Первая машина села через сорок минут.

Про дороги никто не подумал.

Про них вообще никогда не думают, потому что дорога — это то, что есть само по себе, пока по ней можно проехать.

Полевые дороги у нас были грунтовые, накатанные по чернозёму. Восемь суток дождя превратили их в то, что в наших краях называют коротким и точным словом, которое я тут писать не буду.

Сверху корка. Под коркой — тридцать сантиметров жижи.

Гружёный ГАЗ-53 ставит на эту корку два задних колеса, корка держит секунды три, потом лопается, и машина садится по мосты, и вытащить её оттуда можно только гусеничным трактором и только с матом.

К шести вечера двадцать седьмого в полях сидели четыре машины.

Комбайны при этом молотили. Молотили и вставали с полными бункерами, потому что вывозить было не на чем: половина транспорта ушла на вытаскивание другой половины.

За вечер вывезли меньше, чем намолотили за два часа.

Я в этот день прошёл пешком километров восемь и к темноте понял простую вещь.

Плохо было не везде.

Плохо было на первых полутора километрах от поля — там, где чернозём. А дальше, от развилки у Кривого лога, шла старая грейдерная дорога с гравийной подсыпкой, и по ней машины ходили нормально.

Значит, вопрос не в том, чтобы вытащить машины из грязи.

Вопрос в том, чтобы они в неё не въезжали.

Утром двадцать восьмого я пошёл к Тимофееву.

Тимофеев сидел в конторе над сводкой и был чёрный.

— Александр Иванович.

— Чего тебе.

— Предложение по вывозке.

Он поднял голову, и я увидел, что он третьи сутки не спал.

— Говори.

— Машины на поле не пускать вообще. Поставить их на грейдере, у развилки. От комбайнов до развилки возить тракторами с тележками. Там перегружать.

Тимофеев смотрел на меня.

— Перегружать чем?

— Тележку под уклон, борт откинуть, лопатами. Или ставить тележку выше кузова, на кучу, и сыпать самотёком. Насыпать площадку можно за полдня, грунт рядом.

— Тракторов сколько надо?

— Четыре. С восемью тележками, чтобы одна грузилась, вторая шла.

— У меня нет четырёх тракторов.

— Есть. Два стоят на зяби, зябь подождёт неделю. Третий — мой. Четвёртый у Лобанова на подвозке воды, вода тоже подождёт.

Он молчал долго.

Потом взял карандаш и стал что-то считать на полях сводки, и считал минуты три, и я стоял и не мешал.

— Потери на перевалке, — сказал он наконец. — При лопатах теряешь до процента.

Вот тут я на него посмотрел с уважением, потому что процент на перевалке — это то, о чём знают человек пять в хозяйстве.

— Знаю. Но мы сейчас теряем не процент. Мы вчера намолоченное на поле оставили.

Тимофеев отложил карандаш.

— Ладно. Делаем.

Он встал и надел пиджак.

— Только я пойду к председателю сам. И скажу, что это моё решение. Ты не возражаешь?

— Не возражаю.

— Ты потому не возражаешь, что тебе всё равно, — проговорил Тимофеев, застёгиваясь. — Ты имей в виду: мне не всё равно.

И он ушёл.

Площадку насыпали за день.

Насыпали бульдозером, у развилки, — метров сорок в длину, с уклоном, чтобы тележку можно было подать выше. Сомов выдал восемь лопат и ругался, потому что лопаты были на балансе.