Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 36

Приезжал он всегда одинаково: сначала выпивал по дороге для смелости, потом становился под окнами и произносил речь. Речь была длинная, про то, что она его не ценила и что он для неё всё, а она для него ничего. Один раз он в этой речи дошёл до окон и выбил два стекла.

Зина в милицию не пошла.

Она пришла в мастерскую.

— И чего? — Мишка захлёбывался. — И мужики поехали! Всей мастерской, на телеге! Семеро! Твердохлеб был, ты был, Гнидин был…

— Не был я, — вставил Гнидин.

— Был.

— Не был. Я в семьдесят девятом на курсах был.

— Ну значит в восьмидесятом. — Мишка отмахнулся. — Короче, приехали, забрали его, посадили в телегу и повезли на автобус. И всю дорогу воспитывали.

— И?

— И бутылку отобрали. — Мишка ржал. — Он орал всю дорогу. Он им орал — вы, орал, кто такие вообще, вы, орал, стадо, у вас рога сейчас будут…

— Не так он орал.

— Так, так!

— Не так, — вмешался Твердохлеб. — Он орал «рогоносцы». А Митрич ему говорит: сиди, олень, не мотай башкой.

— Во! — Мишка хлопнул себя по колену. — Оленем и стал.

Дальше они минут двадцать вспоминали, кто в какой раз ездил, и выяснилось, что ездили минимум четыре раза, а по некоторым сведениям шесть, и что в прошлый раз брали с собой гармонь.

— Зачем гармонь?

— А чтоб веселее.

Я сидел, курил и ржал вместе со всеми.

Женщина, которая вместо милиции идёт в мастерскую и получает оттуда семерых мужиков на телеге, считает, судя по всему, не только деньги. Мишка тем временем перешёл на то, как в позапрошлый раз у телеги на обратном пути отвалилось колесо.

Лобанов подошёл ко мне в среду, на стане, когда рядом никого не было.

Он подошёл и некоторое время просто стоял.

— Лыткин.

— Да.

— Ты рейки эти зачем раздал?

— Не раздавал. Сами сделали.

— Сами. — Лобанов пожевал губу. — Ты соображаешь, что делаешь?

— Меряю топливо.

— Ты не топливо меряешь.

Он посмотрел по сторонам — совершенно так же, как мужики у ящика, — и понизил голос.

— У меня бригада, — проговорил он. — За топливо на бригаде отвечаю я. Понял? Не Кузьмин. Я.

Свояка, значит, он не прикрывал.

— Иван Степанович.

— Что.

— А если недостача вскроется — она на кого ляжет?

Лобанов ничего не ответил.

Он постоял ещё немного, потоптался и пошёл к своему мотоциклу, и уже оттуда, не оборачиваясь, бросил:

— Журнал в бригаде держи. Не в кабине.

Дома меня ждала мать.

Она ждала меня сидя — не на крыльце, а в избе, за столом, при керосинке, хотя электричество было. Керосинку она зажигала, когда нервничала: говорила, что от лампочки голова.

— Ешь.

Я стал есть.

Мать сидела напротив и молчала минуты три, а потом сказала:

— Про тебя говорят.

— Кто говорит?

— Люди говорят. — Она разглаживала клеёнку ладонью. — На ферме сегодня.

— И что говорят?

— Что ты выслуживаешься.

Я дожевал.

— И кто это сказал?

— Не скажу. — Мать поджала губы. — Не в том дело, кто. Дело в том, что сказали, а другие не возразили.

Она встала, убрала со стола кринку, которую убирать было незачем, и села обратно.

— Говорят, парень был как парень. А теперь линейки какие-то, тетрадки. Всех под монастырь подведёт, а сам в бригадиры выйдет.

— Я не хочу в бригадиры.

— А им откуда знать, чего ты хочешь?

Тут она была права, и сказать мне было нечего.

— Мам.

— Что.

— Ты сама-то как думаешь?

Мать долго молчала.

— Я думаю, что ты весь в отца, — выговорила она наконец. — Он тоже всё правильно делал.

Она поправила фитиль.

— Его не любили.

— За что?

— Ни за что. — Она поправила фитиль. — Он ходил и говорил, как надо. Он же всегда знал, как надо. И правда знал, вот что обидно.

Я сидел и смотрел на керосинку.

— Ты ешь, — сказала мать.

Ночью я вышел во двор покурить.

Было тепло, где-то за селом орал коростель, у Кузнецовых спал петух и молчал в первый раз за месяц.

Письма от Людки не было — да и не могло быть, курсы начались десятого, а сегодня было шестнадцатое, и почта из района ходила два раза в неделю. Я это всё понимал прекрасно и всё равно с понедельника заходил на почту.

Из-за забора кто-то шёл по улице и разговаривал сам с собой.

Я докурил, затушил окурок в бочке с водой и пошёл спать, и уже в сенях вспомнил, что так и не отдал Кочергину вторую каретку.

Глава 15

Сенокос у нас начался двадцать первого июня, в понедельник, и первое, что я услышал в то утро, был звон.

Это отбивали косы.

По селу, в разных концах, с четырёх утра стучали молотки по бабкам — коротко, часто, вразнобой, и звук шёл чистый и высокий, потому что воздух перед рассветом плотный и держит звук как вода. Стучали у Кузнецовых. Стучали через два двора. Кто-то стучал далеко на угоре.

Я лежал и слушал.

Из всех звуков, которые бывают в июне, этот я забыл начисто, и вспомнил только тогда, когда он пошёл со всех сторон разом.

— Встал? — крикнула мать из сеней.

— Встал.

— Ешь и иди, они уж поехали.

Луга у нас были за речкой, в пойме, километрах в трёх ниже по течению — заливные, с осокой по низинам и с хорошим разнотравьем на гривах. Косить туда съезжалось полсела: колхозное косили бригадами, а после и рядом каждый рвал своё, для коровы, и на это начальство смотрело сквозь пальцы, потому что иначе зимой полсела осталось бы без молока.

Я вышел из дома в половине пятого.

Солнце ещё не встало, но было уже светло, и над речкой стоял туман — ровный, по пояс, и в этом тумане по мосту шли люди с косами на плече, и было видно только верхнюю половину каждого.

Косить я поехал не сразу.

Сначала мы с Гнидиным полчаса возились с косилкой.

Косилка была навесная, на МТЗ, и Гнидин ею косил третий год, и ни разу — ни единого раза — не точил сегменты. Он о такой возможности просто не думал. Он думал, что косилка либо режет, либо не режет, и если не режет, значит износилась.

— Смотри.

Я вытащил нож и положил его на траву.

Сегменты были круглые, как обмылки, а на трёх штуках выкрошены зубцы.

— Ну.

— Что «ну»? Она у тебя не режет, она мнёт. Ты по низу посмотри, где вчера прошёл: половина стоит примятая.

Гнидин сходил, посмотрел и вернулся с непонятным лицом.

— Так а чего делать?

— Точить. Три штуки менять.

— Так а где взять?

— В мастерской ящик стоит, там их полно, ржавых. Я видел.

Точили мы на наждаке до семи, а клепал я сам, потому что Гнидин заклёпку расклепал криво и сегмент повело. Заклёпки, кстати, были не заклёпки, а нарубленные гвозди, но держали нормально.

Когда МТЗ ушёл в первый прокос, за ним осталось совсем другое.

Трава не ложилась мятой полосой, а падала, срезанная, и валок был ровный и лежал как надо.

Гнидин остановился, слез, прошёл вдоль валка метров тридцать и вернулся молча.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего.

Он сел в кабину и поехал дальше, а обедать в тот день сел рядом со мной, чего раньше никогда не делал.

К девяти на лугу было народу как на демонстрации.

Косилка шла по гривам. По низинам, куда ей было не заехать, косили руками — там стояла осока и таволга, и сырой торф под ногой пружинил. Бабы гребли деревянными граблями, в косынках, повязанных от солнца по самые брови. Пацаны таскали копны на волокушах.

Я косил в логу.

Лог был неудобный, косогором, и трава в нём стояла густая и высокая, и это была самая приятная работа из всех, какие я делал за две жизни.

Идёшь. Замах от бедра, пятка по земле, шаг под левую. Трава сходит с полотна с шорохом, ложится налево ровным валком, и от неё поднимается запах, от которого дуреешь: сок, пыльца, разогретая земля.

Через каждые двадцать минут — брусок. Достал из бабки за поясом, прошёл по жалу восемь раз с одной стороны, четыре с другой, попробовал ногтем, пошёл дальше.