Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 18

При моём появлении разговор оборвался.

— О. — Мишка привстал. — Вот он.

— Здорово.

— Здорово, здорово. — Мишка сиял. — Ты чего пришёл-то? Воскресенье же.

— Стекло хочу вставить.

— Стекло?

— Ну. — Я кивнул на трактор. — Кабина без стёкол. Поеду в поле — надует.

Мужики переглянулись.

Тут надо понимать: в кабине ДТ-75 стекло — это роскошь на грани неприличия. Половина тракторов в колхозе ездила с фанерой вместо бокового, а на дверях сплошь и рядом висел брезент. Вставлять стекло в мае, когда тепло, — это как чистить сапоги перед выходом в поле.

— Ты давай, — одобрил Гнидин осторожно. — Ты это… ты давай.

Он вообще после пятницы разговаривал со мной очень аккуратно.

— Стекло где брать будешь? — спросил Сорокин.

— Не знаю ещё.

— В сельпо оконное есть, — подал голос молодой. — Тонкое. Но резать надо.

— А кто режет?

— Да Верка в клубе резала, когда витрину делали. У неё стеклорез есть.

Верка. Ага. Значит, Верка в клубе, у которой стеклорез.

Я это запомнил и полез в трактор.

Мы провозились до обеда.

Собственно, работать особо было не над чем — трактор ходил, движок работал. Я перебрал воздушный фильтр, вычистил поддон, подтянул то, что за первые часы работы ослабло, и полез смотреть гидравлику, которая мне не нравилась.

И вот тут потихоньку начало происходить то, чего я не ожидал.

Мужики стали подходить.

По одному, как бы мимо. Постоят, посмотрят, что-нибудь спросят, скажут что-нибудь и уйдут. Через час их у трактора было уже трое, и они начали спорить между собой про распределитель.

А ещё через полчаса Сорокин сказал:

— Слышь, Петь. А посмотри у меня коробку, а? Гудит.

Вот оно. Началось.

— Посмотрю. — Я не вылез из-под капота. — Только не сегодня. Сегодня свою доделаю.

— А завтра?

— А завтра работа.

— Ну после работы.

Я вылез.

Сорокину было лет сорок, и смотрел он выжидательно, но безо всякой корысти: у нас так принято, помочь.

В первой жизни я бы согласился. Пошёл бы вечером после смены, провозился три часа, получил спасибо. А назавтра попросил бы кто-то ещё, и потом ещё, и к июню я стал бы человеком, который всем чинит, а сам ездит на убитом тракторе.

Так и было, кстати. И на фирме потом было то же самое, только в масштабе побольше: я лет до пятидесяти половину времени работал бесплатно на людей, которые технику покупали у других.

— Коля. — Он был Коля, я вспомнил. — Давай так. После работы посмотрю. Только с тебя пол-литра.

Сорокин удивился.

— Так это… а чего сразу пол-литра-то?

— А того, что я после смены не отдыхать пойду, а под твою коробку лезть.

Он помолчал.

— Ну ты даёшь, — выговорил он наконец. — Свои же люди.

— Свои, — согласился я. — Потому и говорю честно, а не после.

Сорокин пожевал губами. Посмотрел на трактор, на меня, опять на трактор.

— Ладно. — Сорокин крякнул. — Пол-литра так пол-литра. Только ты посмотри как следует.

— Как следует и посмотрю.

Мишка потом отвёл меня в сторону.

— Ты чего? — зашипел он. — Ты у Кольки-то зачем взял? Он же нормальный мужик!

— Нормальный.

— Так а чего?

— Миш. — Я вытер руки. — Скажи, ты когда-нибудь чинил чужое за спасибо?

— Ну.

— И сколько раз?

Мишка подумал.

— Да постоянно.

— А тебе за это хоть раз что-нибудь было?

— Ну, наливали.

— Наливали, — повторил я. — Ты чинишь, а тебе наливают. И ты весь вечер пьяный, а машина у человека ездит. Хорошая сделка?

Мишка открыл рот.

Закрыл.

— Слышь. — Мишка почесал в затылке. — А я как-то и не думал.

К четырём часам я освободился и пошёл в клуб — искать Верку со стеклорезом.

Дорога шла мимо колодца.

И у колодца стояла Тонька.

Она набирала воду — крутила ворот, — и делала это неправильно: держалась слишком близко к оси и работала одними руками, вместо того чтобы навалиться корпусом.

Я подошёл и молча взялся за ручку.

— Ой. — Тонька дёрнулась. — Не надо, я сама.

— Сама так сама.

Я не отпустил.

Мы докрутили вдвоём, вытащили ведро, я снял его с крюка и перелил в её вёдра — оба, — и потом взял коромысло и посмотрел на неё.

Она стояла и смотрела на меня.

Девятнадцать лет. Простое лицо — я его знал тридцать лет, я знал каждую морщинку, которая на нём появится. Русые волосы под платком. Куртка, из которой она выросла, и рукава коротки.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Ты так смотришь…

— Задумался.

Я поставил коромысло к колодцу.

И тут она сказала:

— Я тебя вчера в клубе видела.

— Я тебя тоже.

— Ты с Тихоновой ушёл.

Она сказала это ровно, без обиды. Просто сообщила факт.

— Ушёл, — не стал отпираться я.

Тонька кивнула.

Она стояла и мяла в руках концы платка, и я вдруг увидел, что она нервничает так, что у неё дрожат пальцы.

— Тонь. — Я не отпускал коромысло. — Ты хотела что-то сказать?

— Нет.

— Тонь.

— Нет! — Она вскинула голову. — Я ничего не хотела. Ты сам подошёл.

— Я воды помочь.

— Вот и помог.

Она взялась за коромысло, а я его придержал.

И вот тут надо было решать.

Передо мной стояла девятнадцатилетняя девочка, которая была моей женой тридцать лет. Которая снимала пенку с варенья в блюдце и била меня по руке, когда я эту пенку таскал. Которая в районной больнице, за четыре дня до конца, сказала мне: «Ты бы хоть раз со мной поговорил как следует, Петя».

Она сейчас в меня влюблена. Стоит и ждёт знака.

В первой жизни я его дал. От скуки, в июле, когда Людка уехала на курсы, а Тонька была рядом и смотрела вот такими глазами.

— Тонь.

— Что?

— Ничего. — Я убрал руку с коромысла. — Пойдём, донесу.

— Не надо!

— Тяжело же.

— Не надо, я сама! — Она почти выкрикнула это. — Что ты со мной как с маленькой!

И пошла.

Пошла с полными вёдрами, быстро, расплёскивая воду, и коромысло у неё гуляло на плече, и было видно, что ей действительно тяжело.

Я стоял у колодца и смотрел ей вслед.

Ну вот. Не сделал.

И меня накрыло такой тоской, какой я совершенно не ожидал.

Я ведь не её спас и не себя. Я вычеркнул тридцать лет, которые ещё не случились, и теперь у неё будет какая-то другая жизнь, а какая — я не знаю. Может, лучше. Может, хуже.

И сына не будет.

Того самого, который родился бы в декабре. Который потом уехал в Красноярск и звонил на праздники, и последний раз мы с ним говорили в августе, и я, кажется, сказал ему что-то раздражённое про то, что он редко приезжает.

Не будет вообще. Нигде.

Я сел на сруб колодца и закурил.

Вот этого я не продумал, когда с таким удовольствием решал не повторять первую жизнь. Отказаться от плохого — не бесплатно. Вместе с плохим уходит всё остальное.

Я докурил, затоптал окурок и пошёл в клуб.

Верка в клубе нашлась.

Верка оказалась бабой лет тридцати пяти, здоровой, громкой и с той особой властностью, какая бывает у людей, отвечающих за помещение. Клуб был её. Она в нём царствовала, и всякий, кто входил, автоматически становился нарушителем.

— Стеклорез? — Верка уперла руки в бока. — Ага. Щас.

— Так дадите?

— Не дам.

— А чего?

— А того, что мне его в прошлом годе Кузнецов брал и вернул тупой. — Она уперла руки в бока. — Я его точила потом у Семёныча, а Семёныч ругался.

Я подумал.

— А у вас проигрыватель работает?

Верка сощурилась.

— Не работает.

— Давно?

— С Нового года.

— А что с ним?

— А я знаю? — Она развела руками. — Гудит и не крутит. Мы в район писали, они говорят — везите. А как я его повезу, он вон какой.

Проигрыватель стоял в углу сцены, накрытый скатертью, — здоровая радиола «Ригонда» в деревянном корпусе, вещь по тем временам основательная и дорогая.

Я его открыл, посмотрел, покрутил диск рукой. Диск шёл туго.