Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 15

— Бывает.

— Бывает, — согласилась она. — Редко.

Она оглядела меня ещё раз, уже иначе, и отвернулась к Витьке, и стала ему что-то говорить, наклонившись близко.

Я пошёл прочь.

Ох, дурак. Ну кто тебя за язык тянул с этими «Волгами».

Дальше был примерно час нормального деревенского веселья.

Играли быстрое. Пацаны танцевали, широко расставив локти. Девчонки танцевали кружком, между собой. Кто-то вышел, кто-то зашёл. У сцены двое сцепились из-за очереди к магнитофону — хотели поставить свою бобину, — их растащили, и они тут же помирились и ушли курить вместе.

Я танцевал с Людкой ещё дважды.

Второй раз она сама оказалась рядом ровно тогда, когда заиграла медленная. Просто оказалась, и посмотрела, и всё было понятно без слов.

Мы топтались, говорили ерунду, смеялись. Один раз она положила голову мне на плечо, и я стоял столбом, боясь дышать и боясь пошевелить рукой, и был в эту минуту счастлив сразу двумя своими возрастами.

Потом я вышел покурить.

На крыльце было прохладно. Мужики стояли кучками, кто-то нырял в кусты к спрятанной бутылке и возвращался бодрее. Мишка сидел на перилах и рассказывал, как он в Забайкалье видел медведя, и медведь у него с каждым разом становился больше.

Я закурил и отошёл к «Яве».

Под мотоциклом темнело пятнышко. Ну да, я так и думал. Течёт.

— Нравится? — раздалось за спиной.

Витька спустился с крыльца. Один, без компании.

— Хорошая машина, — признал я честно. — Только карбюратор перебирать надо. Игла подсаживается.

— Я знаю.

Он подошёл, встал рядом. Мы постояли, глядя на мотоцикл.

— Слушай, Лыткин. — Витька сунул руки в карманы. — Ты чего-то много стал везде успевать.

— В каком смысле?

— Во всех.

Я затянулся.

— Витя. — Я стряхнул пепел. — Ты чего хочешь-то? Говори прямо, я пойму.

Он повернулся ко мне.

— Не лезь.

— Куда?

— Куда не надо.

— Это очень конкретно, — заметил я. — Прям сразу всё понял.

Он дёрнул щекой.

Ах ты ж. Я услышал себя со стороны — ровный такой голос, спокойный, чуть насмешливый. Голос человека, который сорок лет разговаривал с молодыми и привык, что молодые слушают.

А ему двадцать четыре, и на него смотрят с крыльца двадцать человек.

— Ты кому это сейчас? — выговорил он тихо.

Мужики на крыльце замолчали.

Вот честно — мне не хотелось. Мне было совершенно не нужно драться с Витькой Журавлёвым первого мая у клуба. Мне вообще драться не хотелось: я сорок с лишним лет не дрался и последний раз бил человека году в восемьдесят четвёртом.

Но я знал, что сейчас будет.

Знал, потому что это уже было. В первой жизни — вот прямо здесь, у этого крыльца, и, кажется, тоже из-за какой-то ерунды. И тогда он мне поставил горбинку на нос, которую я потом носил сорок с лишним лет.

Я хорошо помнил, как он бьёт.

Витька был правша и бил сильно, но у него была манера: он замахивался с правой и делал короткий шаг левой ногой вперёд. Всегда. Я это помнил, потому что двадцать лет спустя видел, как он на свадьбе разнимал драку, и он всё так же делал этот шаг.

И бил он вторым.

Первым он делал финт — обманное движение левой к лицу, — чтобы человек дёрнулся, и в этот момент шёл правой.

— Витя. — Я затоптал окурок. — Не надо.

— Чего не надо?

— Драться не надо. — Я развёл руками. — Тебе завтра на работу, и мне завтра на работу.

Он шагнул ко мне.

С крыльца загудели — там уже все смотрели, и кто-то радостно сказал: «О-о-о».

— Ты, — процедил Витька, — не указывай мне.

И пошёл левой к лицу.

Финт.

Я отклонил голову — чуть, лениво почти, — и его кулак прошёл где-то у виска, обдав ветром. Он шагнул левой ногой, как всегда шагал, и стал заводить правую.

Правая просвистела над плечом.

А он оказался ко мне боком, вытянутый, с рукой на отлёте, и я его ударил.

Один раз. Под рёбра справа.

Кулак у меня прошёл коротко и глухо, и отдало в запястье, и я успел подумать, что бью, наверное, слабо.

Не слабо.

Витька сложился пополам, отступил на шаг и стал хватать ртом воздух, и лицо у него сделалось детское.

Стало очень тихо. Где-то за клубом лаяла собака, и было слышно, как в клубе играет музыка, приглушённая стенами.

— Вить. — Я шагнул ближе. — Дыши. Через нос дыши, отпустит.

Он поднял на меня глаза.

Я думал, там будет злость. Злости не было. Была обида — та самая, детская, у которой отняли что-то положенное по праву.

Я протянул ему руку.

Он не взял.

— Ну как хочешь. — Я убрал руку.

Он разогнулся — медленно, держась за бок, — и посмотрел на крыльцо. Там стояли человек двадцать и молчали.

Потом посмотрел на меня.

— Ты где так научился? — спросил он хрипло.

Отличный вопрос.

Действительно, где. Двадцатидвухлетний Петька Лыткин драться не умел совершенно — он умел бестолково махать руками, за что регулярно и получал.

— В армии.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я.

И вот тут он неожиданно хмыкнул.

Прижимая бок, скривившись, — но хмыкнул.

— Ладно. — Витька поморщился. — Ладно, Лыткин.

Он взялся за мотоцикл, откатил его от крыльца и завёл со второго толчка. Мотор затрещал, потом взвыл.

— Карбюратор посмотришь? — крикнул он, перекрывая треск.

— Посмотрю!

Он кивнул и уехал.

С крыльца спустился Мишка. У него было такое лицо, будто он выиграл в лотерею.

— Петруха. — Он схватил меня за плечо. — Петруха! Ты чего это было⁈

— Ничего не было.

— Как ничего⁈ Ты его одним! Он же! Он же в прошлом году Кольку Дудника! — Мишка захлебнулся. — Ты где так научился⁈

— В армии.

— Врёшь!

— Вру.

Мужики обступили. Хлопали по спине, что-то говорили. Кто-то совал папиросу. Кто-то предлагал выпить — и вот тут я твёрдо отказался, и на меня посмотрели с уважением и с сожалением одновременно.

Я стоял в этой толпе, слушал и понимал, что за две с половиной секунды стал в этом селе другим человеком.

И ещё я потрогал переносицу.

Она была ровная.

Никакой горбинки. И не будет — по крайней мере от Витьки Журавлёва первого мая восемьдесят второго года. Сорок с лишним лет я носил на лице след одной проигранной драки, а теперь его не будет вообще.

Мелочь, а приятно.

Людка вышла на крыльцо через минуту.

Пробилась через мужиков, встала передо мной, оглядела с ног до головы, и лицо у неё было злое.

— Ты дерёшься, что ли?

— Уже нет.

— Больно?

— Мне — нет.

Она посмотрела на мои костяшки — я показал, они были целые, — и почему-то от этого разозлилась ещё больше.

— Дурак. — Она мотнула головой. — Все вы дураки. Первое мая, а они дерутся.

— Люд.

— Что?

— Пойдём отсюда, — предложил я.

Она осеклась.

— Куда?

— Куда-нибудь, — сказал я. — Тут душно, накурено и все орут. А на улице весна.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два соображения: с одной стороны, надо бы обидеться и уйти, а с другой — весна, и вечер, и вот он стоит.

— Только недолго, — сдалась она наконец.

— Как скажешь.

Мы пошли вниз по улице, и клуб остался за спиной, и музыка постепенно стала тише.

А в дверях клуба, я это видел краем глаза, стояла Тонька Игнатьева в зелёном платье и смотрела нам вслед.

Глава 6

Улица шла вниз, к речке, и мы шли по ней молча.

Людка держала руки в карманах плаща и смотрела под ноги. Я тоже смотрел под ноги, потому что грязь была везде, а у неё туфли.

— Давай сюда. — Я взял её за локоть, переводя на сухое место у забора.

Она позволила себя перевести и локоть не отняла.

Так мы и пошли дальше, и я держал её под руку, и это было, если честно, лучшее, что случилось со мной за две жизни.

Клуб гудел за спиной. Потом перестал гудеть.

Стало слышно другое: где-то в конце улицы брехала собака, у Сорокиных мычала корова, и над всем этим стоял ровный весенний звук — вода. Она текла везде: в канавах, под мостками, по колеям. Апрель сходил.