Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 10

— Ну вот. Вдруг.

Она долго молчала. Потом высвободила руку и встала.

— Вода нагрелась. Иди мойся.

Я пошёл к двери и уже в сенях услышал, как она сказала — негромко, себе:

— На отца стал похож.

Я остановился.

Стоял в тёмных сенях, держался за дверную ручку и не мог сдвинуться с места.

Отец у меня был здоровый, спокойный и молчаливый, и когда он приходил с работы, от него пахло железом и соляркой, и он всегда сначала долго мыл руки, а уж потом брал меня на колени. И умер он в этой самой мастерской, в феврале семьдесят третьего, — придавило, когда полез под трактор.

Я про него не вспоминал лет тридцать. Вообще. Ни разу.

— Мам, — позвал я. — А чего он говорил, когда с работы приходил?

Из кухни ответили не сразу.

— «Ну, чего у нас тут».

Я постоял ещё немного и пошёл в баню.

Глава 4

Каретка встала в пятницу, тридцатого апреля, к обеду.

Разбирали мы её, как велел Семёныч, — и он оказался прав, конечно. Один подшипник был готов: сепаратор разбит, ролики ходили как хотели. Поставили бы так — через месяц пришлось бы снимать заново, а месяц — это середина сева, самое паскудное время, чтобы лежать под гусеницей.

Подшипник Мишка добыл сам.

Вот как — я не спрашивал. Он ушёл после ужина в четверг, вернулся утром с промасленным свёртком и с очень довольной рожей, и сказал только: «Не боись, никто не хватится». Я посмотрел на свёрток, посмотрел на Мишку и решил, что в моём положении задавать вопросы — роскошь.

К обеду пятницы каретка стояла на месте, и все восемь болтов были затянуты.

А потом мы полдня ставили гусеницу.

Вот про это надо рассказать подробно, потому что я, честно говоря, сам недооценил.

В голове у меня как было? Каретка встала — накинул гусеницу, натянул, поехали. Я эту операцию видел раз двести в жизни и раз тридцать делал сам.

Только делал я её на машинах, которые стояли на гусеницах.

А мой три года просидел на голых катках, и они ушли в грунт по оси, и вокруг них наросло дерна на полторы ладони.

Копали мы час.

Двумя лопатами — я и Мишка, — а Пашка выгребал руками из-под катков, потому что лопатой там не подлезешь. Земля была плотная, слежавшаяся, вперемешку с окаменевшей смазкой, которая когда-то вытекла из уплотнений. Она отваливалась пластами и пахла.

Выкопали. Трактор просел ещё чуть-чуть, уже в яму.

— Слышь, — сказал Мишка, вытирая лоб. — А как мы его подымем?

— Домкрат где?

— Домкрат один. Он в мастерской, под «эмтэзэшкой» стоит, там коробку снимают.

— А второй?

Мишка посмотрел на меня как на приезжего.

— Какой второй.

Ну да. Один домкрат на мастерскую.

— Тогда брёвнами, — сказал я.

— Каким брёвнами?

— Вон теми.

За мастерской лежали брёвна — их привезли под мостки и не использовали. Мы взяли два, потолще, и сделали то, что делают механизаторы на всём свете, когда домкрата нет: рычаг с подкладкой.

Подняли левый борт на полторы ладони. Подложили чурбаки.

И вот тут я поймал Пашку за шиворот в первый раз — он сунулся под приподнятый борт поправлять чурбак.

— Не лезь.

— Так он же криво…

— Не лезь, я сказал. Подавай оттуда.

Он обиделся. Я не стал объяснять.

Дальше расстелили гусеницу.

Центнера три железа, если не больше, и всё это лежало в земле три года. Мы её тащили втроём, волоком, за конец, и она шла с хрустом, обрывая корни травы, проросшей сквозь звенья.

Расстелили перед трактором по прямой, звеньями как надо — внутренней стороной вверх, чтобы каткам было по чему ехать.

Пальцы я перебрал заранее, в четверг. Два были сбиты в грибок, их выбивали кувалдой через выколотку, а один засел так, что пришлось греть. Новых пальцев не было. Я поставил старые, но перевернул — они изнашиваются с одной стороны.

Потом ослабил натяжное.

Вот тут была отдельная песня. Натяжной винт направляющего колеса за три года прикипел насмерть. Я его поливал керосином, стучал, потом опять поливал. Он не шёл вообще.

— Греть, — сказал Мишка.

— Нечем.

— А в кузне?

— В кузне холодно, там с семьдесят девятого не топят.

Мишка почесал в затылке и ушёл. Вернулся минут через двадцать с паяльной лампой, откуда взял — опять не сказал.

Грели минут десять. Потом винт пошёл — со скрежетом, но пошёл. Я отвернул его до конца, и направляющее колесо ушло назад, и появился запас, без которого гусеницу не соединишь никак.

Тягач Мишка привёл сам.

Не наш — из второй бригады, «Беларусь», и договорился он за десять минут, и я даже не спросил чем.

Зацепили трос за буксирную и потащили.

И вот здесь я чуть не запорол всю работу.

Потому что тащить трактор на разложенную гусеницу надо медленно и по чуть-чуть, и всё время смотреть, как катки на неё встают. А мужик на «Беларуси» был чужой, он спешил и меня плохо слышал из-за своего дизеля.

Он дёрнул.

Трактор пошёл, катки заехали на гусеницу — и поехали дальше, к концу, потому что гусеница коротка ровно на то, чтоб её соединить, и лишнего там нет.

Передний каток дошёл до последнего звена.

— Стой! — заорал я. — Стой, стой, стой!

Мужик не услышал.

Мишка кинулся к нему через трос — я даже не успел испугаться за Мишку — и заколотил кулаком по кабине.

«Беларусь» встал.

Передний каток стоял на самом краю последнего звена, наполовину свесившись. Ещё полметра — и трактор ушёл бы катками с гусеницы на землю, и мы бы всё это выкапывали, поднимали и стелили заново.

Я постоял, подышал.

— Паш, — позвал я. — Иди сюда.

Он подошёл.

— Видишь?

— Ага.

— Вот так это и бывает. Никто не дурак, все при деле — просто двое орут, а третий за дизелем ни хрена не слышит.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Я вытер руки. — Когда тащат — стоит один человек и командует, и его команду видно рукой, а не голосом. А остальные молчат. Понял?

— Понял.

Вот это он, кажется, действительно понял.

Соединяли ещё час.

Один конец подняли на звёздочку — руками, вдвоём, и это было тяжело так, что у меня потом два дня болели предплечья. Второй протянули через направляющее колесо и поверх поддерживающих роликов, ломом, по звену за раз.

Концы свели. Не совпали — не хватало сантиметра полтора.

— Опять натяжное? — спросил Мишка.

— Оно уже до конца.

— И чего?

— Ломом.

Мы поддели гусеницу ломом и подтянули, и Пашка держал, и я загонял палец кувалдой, и он не шёл, потому что отверстия стояли не соосно.

Пришлось выбивать обратно, перецеплять и заново.

Со второго раза сел.

Потом я натягивал.

Натягивал долго и по чуть-чуть. Повернёшь винт — иди проверяй провис поверху, между поддерживающими роликами. Там надо сорок миллиметров, ну плюс-минус.

Перетянешь — сожрёшь пальцы и подшипники направляющего колеса. Недотянешь — она тебе соскочит на первом же крутом повороте.

И надевать ты её будешь вот так же, как сегодня. Только в поле. И в грязи.

Я выставил тридцать пять и решил, что после первого дня подтяну.

В четвёртом часу мы опустили трактор с чурбаков.

Он встал на две гусеницы, ровно, без перекоса, и это было первое, что я в нём увидел красивого.

— Ну! — Мишка отступил на шаг и полюбовался. — Красота же.

Красота была относительная. Трактор по-прежнему стоял без стёкол, с прогрызенным сиденьем и разбитой приборкой.

Но он стоял на гусеницах. И перестал быть грудой.

— Теперь топливная.

— Ой.

— Что «ой»?

— Да там дрянь одна. — Мишка сплюнул. — Соляра три года стояла, она ж скисла.

Она и правда скисла. Мы слили из бака литров сорок — вонючей бурой жижи с водой и осадком, — и я его потом ещё дважды промывал чистой соляркой, которую Мишка натаскал из бочки на четвёртой бригаде, и последний раз слитое было уже почти прозрачным.

Фильтры я вычистил и промыл. Новых не было, но старые оказались бумажные, и я их аккуратно продул и поставил обратно, зная, что это на две недели, не больше.