Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 35

Я снова сел. Каждый вариант был плох. В первом почти наверняка погибнут пленники. Во втором — слишком многое зависело от удачи. В третьем — от меня одного. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Я закрыл глаза и заставил себя думать не эмоциями, а рационально, разбирая каждый план до мелочей. Ошибиться было нельзя и завтрашний день для меня решающий. От того, поверят ли в меня контрразведчики УНИТА ещё сильнее, зависело, получу ли я вообще возможность выбрать один из этих трёх вариантов. Если они хоть на секунду решат, что я играю двойную игру, всё может закончится прямо здесь — выстрелом за палаткой. А вместе со мной исчезнет и единственный человек, который знает координаты лагеря и ещё способен вывести геологов отсюда живыми.

К утру я так ни к чему и не пришёл. Каждый из трёх вариантов мог сработать, и каждый с той же вероятностью мог закончиться общей могилой где ни будь в буше. Поэтому я решил пока не выбирать. Сначала нужно было понять, что мне вообще позволят сделать, насколько сильно мне поверили и какие возможности появятся в течение дня.

Спал я, наверное, часа полтора. Проснулся разбитым, злым и с тяжёлой головой, словно ночью не думал, а разгружал вагоны. Впрочем, моему нынешнему образу это только помогало. Человек, который вчера едва не забил пленного до смерти, и не должен был утром выглядеть спокойным и довольным жизнью.

Едва рассвело, мне принесли завтрак: кукурузную кашу, кусок жёсткого мяса и кофе. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить всё до последней крошки. Неизвестно, когда ещё представится такая возможность. Бренди я не тронул, но содержимое вылил в выкопанную каблуком ямку и а потом затер это место подошвой. Несколько последних капель размазал по лицу, чтобы запах алкоголя чувствовался сразу. Пустую бутылку я кинул под стол.

Через час появились переводчик и оба наёмника.

— Как себя чувствуете? — спросил переводчик, морщась от запаха.

— Плохо.

— Может быть, перенесём разговоры?

— Нет. Наоборот. Сегодня я их дожму.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался определить, где заканчивается злость и начинается вчерашний алкоголь.

— Только без крайностей. Вчерашний старик до сих пор не может нормально стоять.

— Значит все лучше будут понимать, что я не шучу.

Первого пленного привели сразу после завтрака. Это был мужчина лет сорока пяти, высокий, но настолько худой, что рубашка висела на нём как на проволочной вешалке. Я помнил его фамилию. Геофизик Семёнов. Вчера он стоял позади остальных и почти не открывал рот. Сегодня в палатке всё было иначе.

Наёмники расположились у входа. Один сел на раскладушку, положив автомат поперёк коленей. Второй остался стоять у стойки. Переводчик занял место за столом и положил перед собой блокнот. Семёнова поставили напротив меня.

— Садись, — приказал я.

Он сел на край второй раскладушки, сложив руки между коленями.

— Вчера твой начальник много говорил. Сегодня говорить будешь ты. Хочешь отсюда выбраться?

— Хочу.

— Тогда подписывай согласие на сотрудничество.

— Какое согласие?

Я посмотрел на переводчика.

— Вы подготовили бумаги?

Тот покачал головой.

— Пока нет. Сначала нужно принципиальное согласие.

— Хорошо. Сейчас вы его услышите.

Семёнов молчал, я подошёл ближе.

— Тебя здесь кормят плохо, бьют, заставляют работать. Люди вокруг тебя умирают. А ты всё ещё строишь из себя героя. Ради чего?

— Я ничего не строю.

— Тогда соглашайся.

— На что именно?

Вопрос был разумным, но он меня разозлил, точнее я должен был показать, что разозлил. Я схватил его за волосы и заставил поднять голову.

— Дурочку не строй из себя. Ты согласишься на всё, что тебе скажут. Работать добровольно. Выступить перед журналистами. Рассказать, что вас бросил Советский Союз. Подтвердить, что здесь с вами хорошо обращаются.

— Но это неправда.

Я ударил его тыльной стороной ладони, Семёнов дёрнулся, но промолчал.

— Правда теперь то, что тебе прикажут говорить.

Он смотрел на меня снизу-вверх. Страха в глазах было много, но паники пока не было.

— Нет, — произнёс он.

Ударил я ещё раз. Потом ещё. Работать при свидетелях оказалось сложнее, чем вчера с Руденко. Тогда мы оба знали, ради чего всё происходит. Сейчас же человек передо мной ничего не понимал. Он видел только предателя, который избивает его в присутствии врагов, и я не мог даже намёком дать ему знать правду.

После нескольких ударов Семёнов упал с раскладушки. Я пнул его в бок, стараясь попасть в мягкое место, и наклонился.

— Подумай. Завтра я снова тебя вызову.

— Всё равно нет, — выдохнул он.

— Увести.

Когда его вывели, переводчик что-то записал в блокноте.

— Упрямый, — заметил один из наёмников по-английски.

Переводчик перевёл, хотя я и так понял, о чем говорил белый охранник. С каждым днем, находясь среди носителей языка я понимал его всё лучше и лучше.

— Все упрямые, пока не понимают, что выбора у них нет, — ответил я. — Вы были с ними слишком добры, а советские добра не понимают. Они считают это слабостью. Ведите другого.

Второго звали Кузнецов. Он оказался полной противоположностью Семёнова. Едва его поставили передо мной, он начал говорить сам. Быстро, сбивчиво, срываясь на кашель.

— Я всё подпишу. Всё, что нужно. Только не бейте. Я не хочу умирать. У меня дома жена, дочь. Я никому ничего не должен. Меня сюда вообще отправили без моего согласия.

Он говорил так быстро, что переводчик явно не успевал понять всё сказанное. Руки у него дрожали, взгляд бегал от меня к наёмникам и обратно.

— Значит, готов сотрудничать?

— Да.

— Добровольно?

Он запнулся. Я сделал шаг вперёд.

— Добровольно! — поспешно выкрикнул он. — Конечно, добровольно.

— Перед камерой повторишь?

— Повторю.

— Скажешь, что Советский Союз вас бросил?

— Скажу.

— Что Руденко заставлял остальных отказываться от сотрудничества?

На этом он замолчал, я видел, как в нём борются страх и остатки стыда.

— Ну?

— Я могу сказать про себя, — тихо произнёс он. — Про Руденко не буду.

Я ударил его в живот. Он согнулся, но тут же поднял руки.

— Хорошо! Хорошо, скажу!

— Вот и молодец.

Кузнецова вывели почти без помощи. Перед самым входом он обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде не было ненависти. Только страх и какое-то жалкое ожидание, будто он надеялся, что я сейчас скажу: испытание закончено, всё было понарошку. Сказать я ничего не мог.

Третьей привели женщину. Лет тридцати пяти, коротко остриженная, с сухим обгоревшим лицом. Кажется, минералог. Фамилию я не сразу вспомнил — Волкова. Она вошла сама, не дожидаясь толчка охранника, и осталась стоять.

— Садись.

— Я постою.

— Я сказал, сядь.

— А я сказала, постою.

Наёмник у входа усмехнулся. Я подошёл и резко ударил её по лицу. Голова Волковой дёрнулась в сторону. На губе сразу выступила кровь, но она даже не подняла руку чтобы её вытереть.

— Теперь сядешь?

— Нет.

Я ударил снова, уже сильнее. Она качнулась, но удержалась на ногах.

— Думала, женщину я бить не стану?

— Уже бьёшь. — Её глаза горели огнём, она смотрела на меня так, будто готова прожечь во мне дыру.

— И продолжу.

— Продолжай.

Она говорила спокойно, почти без выражения, и этим злила сильнее, чем если бы кричала или ругалась. Я схватил её за ворот рубашки, подтянул к себе вплотную и схватил рукой за ягодицу.

— Любишь пожестче? А я ведь могу тебе это устроить. Двадцать голодных до женщин негров с радостью сделают всё как ты любишь.

Она вздрогнула, глаза её наполнились ужасом, но она упрямо молчала.

— Твои подруги тоже такие смелые? — Я нагло усмехнулся ей в лицо, продолжая шарить рукой по пятой точке.

Впервые её лицо изменилось.

— Их не трогай.

— А то что?

Она плюнула мне в лицо. Наёмники вскочили почти одновременно. Я стёр плевок ладонью и несколько секунд смотрел на неё. Потом ударил под рёбра. Волкова согнулась, но не упала.