Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 28

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские — такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти — только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.

Мне нужно было узнать, где находятся геологи, без этого вся операция теряла смысл. Перед выходом меня несколько раз инструктировали, как действовать, если всё пойдёт не по плану. Я уже почти не сомневался, что в Джамбе геологов нет.

За время допросов я видел штаб, госпиталь, склады, несколько учебных лагерей, проезжал мимо десятков кулуб и палаток. Несколько раз меня специально водили разными маршрутами. Наверное, рассчитывали произвести впечатление размерами базы или просто не хотели, чтобы я запоминал дорогу. Как бы там ни было, нигде не попадалось ничего похожего на место содержания иностранных граждан. Оставалось искать самому.

Каждый поход на допрос превратился для меня в разведывательный выход. Я перестал смотреть под ноги, теперь я внимательно смотрел по сторонам. Любая мелочь могла потом пригодиться. Одновременно я начал осторожно прощупывать охрану.

Напрямую спрашивать про пленных было нельзя, слишком очевидный интерес мгновенно вызвал бы подозрения, поэтому разговоры я всегда заводил издалека. Интересовался лагерем, спрашивал, сколько здесь живёт людей, долго ли они служат у Савимби, откуда сами родом. Иногда просил объяснить назначение того или иного здания. Делал вид, будто просто хочу скоротать дорогу.

Большинство конвоиров молчали, некоторые отделывались одним словом, но иногда удавалось разговорить молодых бойцов. Они охотно хвастались количеством оружия, рассказывали про недавно прибывшие грузовики из Намибии, про новые пушки, про то, как однажды над лагерем сбили ангольский самолёт. Я внимательно слушал, но ни разу не услышал ни слова о советских специалистах.

Через несколько дней, я решился спросить напрямую.Когда мы проходили мимо длинного ряда одинаковых кулуб, очень уж сильно похожих на ту, в которой держали меня, я специально замедлил шаг и, изображая обычное любопытство, спросил переводчика:

— Здесь есть пленные советские?

Тот усмехнулся и на моё удивление ответил.

— Нет. Советских нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, без малейшего раздумья.

Следующие несколько дней ничего не изменили, я продолжал искать. Прислушивался к разговорам, запоминал названия населённых пунктов, фамилии командиров. Несколько раз слышал, как упоминали Куандо, Мавингу, Лумбалу, какие-то мелкие базы, номера подразделений, колонны снабжения, даже своё имя я несколько раз слышал. Но ни разу — геологов. Постепенно до меня начало доходить, что возможно, я ищу не там. Если пленников держат не в Джамбе, а на одной из многочисленных удалённых баз УНИТА, то никакие прогулки под конвоем и никакие разговоры с охраной мне уже не помогут.

Я сдался в плен противнику, рассчитывая получить ответы, а вместо этих вопросов становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Рано или поздно контрразведка закончит свою работу. После этого меня наверняка покажут журналистам. Все будут ждать, что советский солдат расскажет свою историю на камеры. Но выйти к прессе без координат места, где держат заложников означало провалить всё, ради чего я добровольно пошёл в плен и согласился играть роль предателя. Я должен был придумать способ узнать, где их держат, до встречи с Савимби.

Глава 12

Прошёл почти месяц. Допросы не прекращались, но их характер постепенно менялся. Если в первые дни контрразведчики пытались поймать меня на противоречиях, то теперь всё чаще задавали одни и те же вопросы, словно сверяя уже полученные ответы с новой информацией. Несколько раз меня просили подробно нарисовать схемы расположения миссии советских советников в Луанде, и даже показать расположение комнат, в которых я жил. Вновь и вновь я показывал на различных картах аэродромы, склады, районы ответственности кубинцев. Иногда возвращались к событиям в Куито-Куанавале, заставляя по нескольку раз пересказывать один и тот же эпизод. Похоже, проверки подходили к концу.

Как я позже понял, агенты УНИТА в Луанде успели подтвердить большую часть моей легенды. Они выяснили многое, даже то, чего я никак не ожидал. Мою биографию до службы в армии, где и кем я служил в Афганистане, как оказался в Анголе уже в качестве советника, за что на меня завели уголовное дело и как я сбежал. Бой на нейтральной полосе с реальными ранеными их очень впечатлил. Но самое главное, вся моя история для них выглядела вполне логично. Человек, которому дома грозит расстрел, вполне способен перейти на сторону врага.

Режим содержания заметно смягчился. Наручники давно исчезли. На прогулку меня выводили без лишней спешки, иногда даже разрешали посидеть в тени деревьев. В кулубе появилась керосиновая лампа, мне стали выдавать сигареты и даже дали зажигалку, что уже само по себе было знаком большого доверия. Имея под рукой керосин и источник огня, я вполне мог устроить поджог, и попытаться спалить хотя бы тот участок огромного лагеря, где меня содержали. Учитывая то, что Джамба практически вся была построена из соломы и дерева, этот жест был знаком необычайного доверия. Вместе с лампой в хижине появилось и несколько старых журналов на португальском языке. Очевидно, меня постепенно готовили к следующему этапу.

За этот месяц я неожиданно для самого себя начал понимать португальский язык. Сначала различал отдельные слова, потом смысл коротких фраз. Английский давался ещё легче, помогали базовые школьные знания. Белые наёмники между собой почти всегда говорили именно на нём и редко обращали внимание на присутствие человека, которого считали не понимающим ни единого слова. Полностью разговоры я пока не улавливал, но уже мог понять, о чём примерно идёт речь.

Однажды утром меня разбудили раньше обычного.

— Prepare him.

Фразу я понял без перевода. Меня отвели в душ, выдали чистую рубашку, побрили, и даже подстригли. Подобной заботы раньше не проявляли, и я понял, что сегодня меня ждет что-то особенное.

Через два часа я уже сидел в просторной хижине, где кроме двух охранников находились незнакомый белый мужчина лет пятидесяти, ещё один гражданский, судя по всему, переводчик и офицер контрразведки УНИТА. Незнакомец был в светлом гражданском костюме, совершенно не подходившем для африканской жары. Держался спокойно и уверенно. Военным он не выглядел. Он внимательно посмотрел на меня, затем что-то сказал переводчику.

— Господин Терон Максвил представляет правительство Южно-Африканской Республики, — на удивление на хорошем русском перевёл тот. — Он специально прибыл из Намибии, чтобы встретиться с вами.

Южноафриканец слегка улыбнулся.

— Господин Серёгин, — начал говорить он через переводчика, — вы произвели на нас благоприятное впечатление. Мы внимательно изучили материалы проверки и считаем, что вы действительно приняли осознанное решение отказаться от Советского Союза.

Я молча кивнул.

— Южная Африка готова предоставить вам политическое убежище.

Он сделал небольшую паузу.

— Разумеется, при выполнении нескольких условий.