Восемь домов - Волкова Оксана Андреевна - Страница 10

Ссора — это когда двое.

Она набрала ещё одну строку — последнюю, чтобы уж до конца: «Я не вернусь. Совсем. Пожалуйста, останови свадьбу».

Ответ: «Поговорим, когда остынешь. Я не сержусь».

Вот и всё. Даже это он услышал как каприз. Она могла написать что угодно — «я тебя не люблю», «я уехала с другим», «я никогда тебя не любила», — и он ответил бы: ты просто устала, я не сержусь, возвращайся. Стену нельзя переспорить. Об неё можно только разбиться или обойти.

Алиса обошла.

Она выключила телефон. На этот раз не гасила экран, не прятала сим-карту в панике — просто зажала кнопку и держала, пока он не умер совсем. Спокойно. Как закрывают книгу, которую дочитали до последней страницы и поняли, что продолжения не будет.

Она посмотрела на Марка.

Он спал, отвернувшись к окну, и не знал ничего. Не знал, что полчаса назад она сидела в темноте и решала, вернуться ли ей к прежней жизни, — то есть, по сути, оставить его тут одного на рассвете, уехать первой попуткой на трассу и исчезнуть так же внезапно, как появилась. Он спал и доверял ей — чужому человеку, которого сам подобрал на крыше, — спину, ключи в зажигании, коробку с вещами Евы на заднем сиденье, весь свой восьмилетний путь. Доверял так спокойно, что даже не запер двери.

И это его спокойное доверие сделало то, чего не сделали ни страх, ни мать, ни Ник. Алисе вдруг стало стыдно — не за побег, а за то, что она чуть не сбежала ещё и от него. От единственного, кто за эти дни ни разу ничего от неё не потребовал.

Она осторожно, чтобы не разбудить, поправила сползшую с его плеча куртку. Он не проснулся. Только вздохнул во сне — коротко, глубоко, как вздыхают дети.

✱ ✱ ✱

Уснуть она уже не смогла.

Она тихо выбралась из машины, чтобы не разбудить Марка. Ночь была холодная, чистая, с крупными звёздами, каких не бывает в городе. Поле уходило в темноту, и где-то за ним угадывалась вода — не видно, но слышно: ровный далёкий шум, вдох и выдох, вдох и выдох.

Алиса села на подножку машины, обхватила колени. Холод шёл от земли, от металла, отовсюду, но идти обратно в тепло не хотелось. В тепле надо было снова лежать и думать, а думать она больше не могла — весь запас мыслей на сегодня вышел.

Она просто сидела и смотрела в темноту, где дышала вода. Ни о чём. Впервые за много лет — по-настоящему ни о чём, с пустой головой, как выметенная комната.

И тогда, в эту пустоту, ни с того ни с сего, пришла картинка.

Белый камень. Плоский, большой, у самой воды. И на нём — женские туфли. Не брошенные, не забытые в спешке — поставленные ровно, аккуратно, носками к воде, как ставит тот, кто отошёл на минуту и сейчас вернётся.

Только за ними никто не вернулся.

Они так и стояли на камне, а вода внизу шла и шла, и что-то большое уже уносило её саму прочь от этого камня — всё дальше, медленно и неотвратимо, — а она ничего не могла сделать, только смотреть, как камень становится меньше. И хуже всего было даже не то, что туфли остались там. А то, что никто, кроме неё, не заметил, что их нет.

Она не знала, откуда это. Не помнила такого места, такого дня. Не было в её жизни ни белого камня, ни воды, ни этих туфель. И всё же картинка пришла так ясно, будто она там была — стояла и смотрела, как уходит берег, и внутри было пусто и холодно, как бывает, когда тебя не подождали.

Алиса моргнула, и картинка ушла. Осталось только чувство — тонкое, ноющее, без имени. Будто она когда-то что-то потеряла, очень давно, ещё до того, как научилась помнить, и так и не нашла, и даже забыла, что искала. Чувство было старше её самой. Она не понимала его — и всё-таки узнавала, как узнают запах, которого не слышали с детства.

Она сидела на подножке, смотрела в темноту, где шумела вода, и не понимала, почему ей хочется плакать.

Она закрыла глаза и попыталась вернуть картинку — белый камень, туфли. Хотелось разглядеть подробнее: чьи, какие, что за место. Но камень не приходил. Как будто показали на секунду и отняли, и чем сильнее она тянулась вспомнить, тем дальше оно уходило.

Осталась только темнота и ровный шум воды в ней — вдох и выдох, вдох и выдох, будто где-то там, в черноте, дышал кто-то большой и спокойный, кому не было до неё никакого дела.

Алиса просидела так до серого света. Ни одной мысли она додумать не смогла — они начинались и гасли, как тот камень. Только одно осталось твёрдым, когда небо на востоке начало светлеть: назад дороги нет. Не потому что заперли. Потому что там пусто. Оставалось идти вперёд — в темноту, которая хотя бы её собственная.

✱ ✱ ✱

Марк нашёл её на подножке перед рассветом.

Он не спросил, почему она не спит и сидит на холоде. Посмотрел на её лицо, на выключенный телефон в руке — и всё понял без слов. Вынес спальник, накинул ей на плечи. Постоял рядом.

— Замёрзли, — сказал он. Не вопрос.

— Немного.

— Сейчас поедем. В машине теплее.

Он не стал спрашивать, куда она звонила и что ей ответили. Не стал утешать, объяснять, говорить, что всё наладится. Просто дал ей спальник и время встать самой. И это было единственное, чего Алиса сейчас смогла бы вынести. Мать сказала бы «я же говорила». Ник сказал бы «успокойся». Марк не сказал ничего — и от этого впервые за ночь стало легче дышать.

Взошло солнце. Роса на траве вспыхнула и стала таять. Где-то там, за спиной, у выключенного телефона в кармане, осталась вся её прежняя жизнь — сорок семь пропущенных, свадьба, платье, квартира с чашками ручками в одну сторону. Она не оборачивалась на неё. Не потому что не тянуло. А потому что там, она теперь знала точно, её больше нет.

Осталось идти вперёд. В неизвестное, которое хотя бы её собственное.

Алиса поднялась, поплотнее закуталась в спальник.

— Поехали, — сказала она. — Пока я снова не начала думать.

Марк усмехнулся — коротко, впервые за утро, — и пошёл к машине.

Они шли по мокрой траве, и впервые за эти дни она не догоняла его. Они шли рядом, шаг в шаг, и две цепочки следов тянулись за ними к дороге, где ждал третий дом. А белый камень с туфлями остался где-то позади, в темноте, — непонятый, неназванный, тихо ждущий своего часа.

Глава 6. Конфликт

Третий дом стоял в низине, среди старых яблонь, и в нём горел свет.

Алиса поняла это ещё с дороги и сначала обрадовалась — впервые за три дня дом был живой, не пустой. Из трубы шёл дым. У крыльца стояла машина, детский велосипед лежал на боку в траве. На верёвке между яблонями сохло бельё — простыни, чьи-то рубашки, маленькие носки. Где-то за домом лаяла собака, лениво, для порядка.

После двух мёртвых домов — того, с проёмами вместо окон, и того, запертого на двадцать лет, — этот дышал. В нём топили, стирали, растили ребёнка. Пахло, наверное, кашей и мокрым бельём. Обычный дом, каких тысячи, и оттого особенно тёплый на фоне серого утра и пустой дороги.

Она повернулась к Марку, чтобы сказать «смотрите, тут живут», — и осеклась.

Марк смотрел на дом так, будто его ударили.

Он остановил машину далеко, у поворота, хотя можно было подъехать ближе. Заглушил мотор. И не двинулся. Руки остались на руле, костяшки побелели.

— Здесь кто-то живёт, — сказала Алиса осторожно.

— Да, — сказал он. Голос был чужой, севший.

— Это плохо?

Он не ответил. Он смотрел на бельё между яблонями, на детский велосипед, на дым из трубы, и Алиса впервые видела его таким — не спокойным, не закрытым, а как человек, который приехал на могилу, а там танцы.

— Раньше он был её, — сказал наконец Марк. — Третий. Она построила его и, как всегда, бросила недоделанным. Потом дом продали. Купили эти, лет десять назад. Не знают ничего — ни про неё, ни про меня, ни про восемь домов. Для них это просто дом с яблонями, который достался дёшево, потому что был брошен.

Он вышел из машины. Достал камеру. Но снимать не стал — стоял у дороги, за деревьями, чтобы из дома не увидели, и смотрел.