Северный код - Северина Кира - Страница 10

Я: Ева.

Я: Это слишком.

Ева: Полина, я не выдумываю. У меня высшее образование. Я пишу диссертацию по этим людям с восемнадцати лет.

Я: У тебя нет диссертации.

Ева: По жизни. Жизненная диссертация. Полевые исследования.

Я смотрела в телефон. Я улыбалась — против своей воли, против своего лучшего суждения, против всех клятв, которые я давала самой себе утром, днём и за час до этого.

Я набрала:

Я: Ева.

Я: Я слышала, как Кирилл сказал Игорю.

Я: «Брат, он попал.»

Я нажала «отправить».

Я ждала.

Телефон молчал.

Я отложила его на одеяло. Я смотрела на потолок. Я считала про себя секунды.

Десять. Двадцать. Тридцать.

Телефон загудел.

Ева: Полина.

Ева: Полина, ты что молчала.

Ева: ПОЛИНА ЭТО ОФИЦИАЛЬНО.

Ева: ОФИЦИАЛЬНО ОН ПОПАЛ.

Ева: Я завтра еду к тебе. Никаких отговорок. Мы разбираем эту ситуацию по часам, по минутам, по секундам. Я хочу знать, что было на нём, что было на тебе, и куда смотрел Кирилл, когда это говорил.

Я отложила телефон.

Я легла на кровать — в платье, в макияже, в серёжках.

Я смотрела в потолок.

«Брат, он попал.»

«Хорошее платье. Чёрное вам идёт.»

Я закрыла глаза.

И на этой неделе, кажется, я перестала контролировать ситуацию.

Это была моя… какая по счёту ошибка?

Я уже потеряла счёт.

Глава 5

«Грязные кеды. Старый пёс. Один взгляд»

Я ездила в приют каждую вторую субботу. Иногда каждую.

Этот ритуал у меня сложился ещё семь лет назад, когда я устроилась на свою первую серьёзную работу и решила, что часть зарплаты буду отдавать тем, кто меньше виноват в своей жизни, чем я. Тогда это были детский дом и один приют для собак. Постепенно остался только приют, потому что в детский дом я ездить перестала после одного случая, про который я вам сейчас рассказывать не буду, иначе моя глава превратится в плач, а у нас ещё не та глава, чтобы плакать.

Приют назывался «Хвост и лапа», что было, мягко говоря, не очень изобретательно, но честно. Находился он в часе езды от Москвы, в направлении Дмитрова, в полузаброшенной деревне на участке, который Тамаре Васильевне когда-то достался от двоюродной тётки. Тамара Васильевна была там и директор, и волонтёр, и единственный работник, и мать всем своим хвостатым подопечным.

В то субботнее утро я выехала в восемь. Радио выключила (приюты не любят громкой музыки, и я как-то по этому привыкла не включать репчик в день поездки). Заехала в Ашан — купила корм, печенье для собак, ещё печенье для Тамары Васильевны (она любила шоколадное, с орехом). На заднем сиденье моей S5 лежали восемь мешков сухого корма, две пачки крупы, четыре баклажки воды и я.

То есть я не на заднем сиденье. Я за рулём. Я уточняю.

К приюту я подъехала в десять.

Сразу собаки. Шум, лай, прыжки на сетке, виляние всеми хвостами одновременно. Их было сорок две (точное число, я проверяла) — кто на улице в вольерах, кто в доме.

Среди них меня встречал Архип.

Архип — это был мой пёс. Не в смысле, что он жил у меня, а в смысле, что у меня в приюте был один пёс, которого я считала своим. Он был старый. Лет двенадцать. Дворняга крупная, с седой мордой и одной отсутствующкй задней лапом (давняя история, не моя). Архип ходил на трёх крепко, спокойно, без жалоб. И каждый раз, когда я приезжала, он шёл ко мне первым. Не потому что я была его хозяйкой. А потому что я была его подругой.

Я ему была подругой шесть лет.

Он мне — шесть лет.

В жизни не каждая человеческая дружба длится столько.

— Архип, — сказала я, садясь на корточки. — Привет, друг. Я приехала.

Архип сунул морду мне в шею.

Это был его привет. Универсальный.

* * *

К полудню я уже была в работе.

Я была в кедах (на этот раз обычных, не моих хороших итальянских, а старых, которые я держала специально для приюта, и которые когда-то были белыми, а теперь были цвета «зимняя грязь, проникшая глубоко в волокно»). В джинсах, которые тоже мне было не жалко. В толстовке, которую я когда-то купила, потому что мне нравилось слово «худи» — я думала, оно про моду. Оказалось, это просто старая толстовка. Сверху резиновый фартук Тамары Васильевны.

В руках — шампунь для собак.

В корыте — Архип.

Архип не любил мыться. Но Архип любил меня. И поэтому каждый второй визит я мыла Архипа, и Архип терпел. Это была наша негласная сделка: он не убегал из корыта, я обещала, что после душа дам ему печенье.

Я только что нанесла шампунь на его спину, и Архип посмотрел на меня тем взглядом — «Полина, я тебе доверяю, но если ты сейчас намылишь мне морду, я уйду в монастырь» — когда позади меня заскрипели ворота.

Я не обернулась. Тамара Васильевна обычно приезжала на машине друга, скрип ворот — это был привычный звук.

Я услышала шаги.

Дорогие шаги — я знала это. У дорогих шагов есть звук. У них есть подошва. У них есть уверенность.

Я обернулась.

Через двор приюта, между двух луж и одной собачьей миски, шёл Артём Северов.

В чёрном пальто. В чёрных туфлях. С брюками, на которых не было ни одного пятна. Идеально выбритый. Идеально причёсанный. Идеально неуместный.

Я смотрела на него с шампунем на руках.

Архип смотрел на него из корыта с шампунем на спине.

Тамара Васильевна, появившаяся из дома, смотрела на него с непечёным пирожком в руке.

Артём посмотрел на меня и сказал:

— Полина.

Очень спокойно. Очень ровно. Так, как будто он сейчас не стоял по щиколотку в собачьей луже, а зашёл ко мне в кабинет.

— Артём, — ответила я. — Извините, вы… вы что тут делаете?

— Холдинг возит сюда гуманитарную помощь раз в квартал. Я обычно не езжу. В этот раз приехал.

— Зачем?

Он посмотрел на Архипа в корыте.

Он посмотрел на меня.

Он посмотрел в сторону вольеров, где сорок одна собака, на пять минут забывшая про шампунь Архипа, теперь дружно лаяла на нового гостя в чёрном пальто.

— Не знаю, — сказал Артём.

* * *

Тамара Васильевна вышла из ступора первой.

У Тамары Васильевны было то особое русское женское качество: способность принимать любую неожиданность, как будто она её сама заранее запланировала, и быстро встраивать её в свой обычный распорядок.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказала Тамара Васильевна, утирая руки о передник. — Тамара Васильевна. Я тут хозяйка. Сейчас мальчики из вашего фургона корм заносят. А вы заходите, чаю попьём.

— Спасибо, Тамара Васильевна. Я… позже.

— Как скажете. Полиночка, ты мне Архипа в обиду не дай, он у нас сегодня нервный.

— Не дам.

Тамара Васильевна посмотрела на Артёма ещё раз. Посмотрела на меня. Посмотрела на пальто. Я уверена, что в эту секунду она оценила всё — стоимость пальто, наличие у Артёма обручального кольца (его не было), мою степень растерянности и температуру атмосферного давления.

Тамара Васильевна была мудрая женщина.

Она кивнула сама себе и ушла в дом, бросив через плечо:

— Молодой человек, если будете помогать — там у стены резиновые сапоги и фартук. На вашу комплекцию должны подойти.

И всё.

Она ушла.

Артём остался.

Я смотрела на Артёма. Артём смотрел на резиновые сапоги у стены.

А потом — я в эту секунду чуть не уронила шампунь, потому что я не ожидала, — Артём начал снимать пальто.

* * *

Он снял пальто. Аккуратно повесил на крюк. Под пальто оказался свитер. Тонкий, кашемировый, серый, тоже идеальный, но всё-таки свитер, а не пиджак.