Когда умирает король - Бакман Элина - Страница 8

— Видишь его? — спрашивает Саана, указывая на цветок. Он прямо сияет на темном фоне. — Это такая лилия?

— Это калла, — тихо отвечает тетя. — Они тут не растут.

В глазах Сааны застывает вопрос.

— Тогда как она тут оказалась?

— Время от времени появляется рядом с речным порогом.

— Появляется? — спрашивает Саана, рассматривая белый цветок.

— Калла — подарок маленькой заблудшей душе, — продолжает тетя.

Теперь и Саане хорошо видно, что цветок ниоткуда не растет: кто-то аккуратно приставил его к береговому камню.

— Милая Хелена, — задумчиво произносит тетя, глядя на водные завихрения, темные и такие живые.

— Хелена? — Саана вся внимание.

— Да, та, что однажды была найдена мертвой в этих самых водах.

Экскурсию по Хартоле решено было завершить в одном местном заведении, хотя это был четверг накануне Юханнуса.

— Ну и дыра, — невольно вырывается у Сааны, когда они заходят внутрь.

— Ну, спасибо на добром слове, — вырастает из ниоткуда бармен, и Саане хочется сквозь землю провалиться. Ее слова предназначались для тетиных ушей, и ничьих иных.

Они берут себе напитки со льдом и пропихиваются к старенькому кожаному дивану в самом конце бара.

— Что может быть лучше освежающего летнего коктейля? — говорит Саана, и две кружки победно поднимаются в воздух.

— Точно, — смеется тетя и немного отхлебывает.

Льдинки позвякивают друг о друга в своей стеклянной тюрьме. Саана разрисовывает пальцем запотевшие бока кружки. Вечером они с тетей то и дело обсуждали рабочие авралы, увольнение и зародившуюся от всего этого хандру. Говорили о том, как работа в СМИ подчинила себе мысли Сааны и ее силы, задавила ее творческое начало.

— Иной раз я в ужасе от того, что понятия не имею, чем занималась бы. Жизнь будто обходит меня стороной: люди учатся, встречаются с кем-то, женятся, нянчат детей, ходят на любимую работу, копят какие-то баллы, берут кредиты, оформляют страховки, — в ужасе перечисляет Саана.

— Понятно, ну а ты?

— А у меня по жизни ни то ни се. На уме одна работа, где сплошной стресс — и было бы от чего! Фигня же всякая, по сути. Еще я ем пиццу — или мечтаю о ней, — невесело смеется Саана.

— Тебя послушать, так все просто обязаны проживать похожие друг на друга, усредненные жизни. Вот я, например, живу в свое удовольствие. Важно ощущать контроль. Ты контролируешь свою жизнь? — спрашивает тетя, вертя в руках кружку с коктейлем.

— Ну… — задумывается Саана и впадает в какое-то интеллектуальное оцепенение. Как безвольная амеба.

— Будешь бегать от ответственности, начнешь плыть по течению — тут же превратишься в пассивного наблюдателя, ротозея какого-то, — говорит тетя, глядя прямо перед собой. — Никогда не пускай все на самотек.

Огромное спасибо, дорогая Инкери. Мой список поводов для самоедства был бы неполон без строки «безответственность», думает Саана.

— И что, ты счастлива? — спрашивает она тетю. Саана то и дело возвращалась мыслями к жизни, которую тетя выбрала добровольно: ни детей, ни мужа — только творчество, садоводство, книги и путешествия.

— Само собой, — тетя не сомневается. — Моя жизнь — осознанный выбор. Я благодарна за каждый ее день, — уверенно подытоживает тетя, вызывая недоверчивый взгляд Сааны. Вот так просто? Взять и сказать кому-то, что ты счастлива?

— Наверное, мне сложно понять, к чему стоит стремиться. Сейчас слишком много возможностей, они парализуют меня, как буриданова осла, понимаешь? — объясняет Саана, краем глаза наблюдая за двумя местными старушенциями, буквально источающими флюиды любопытства.

— Какие твои годы, — задорно восклицает тетя, поднимая кружку. — Поприветствуем это лето! Оно прекрасно уже потому, что здесь моя любимая племянница.

Саана согласно кивает и проникается к тете еще большей теплотой. Уж если и есть за что благодарить жизнь, то однозначно за Инкери.

— А что насчет той девушки, что умерла в реке? — спрашивает Саана после короткого молчания: обе на минутку задумались.

— Вот уж действительно печальная история, — отвечает тетя. — Ты тогда совсем кроха была, так что дело давнее.

— Что случилось?

— Подожди-ка, схожу сначала за добавкой, — говорит тетя и удаляется к барной стойке.

— Тридцать лет уже прошло. Тело Хелены выловили из Тайнионвирты, неподалеку от подвесного моста, — рассказывает тетя по возвращении с двумя полными кружками.

— Что именно тогда произошло? — продолжает расспрашивать Саана, но тетя лишь пожимает плечами и отпивает немного коктейля. — И калла. Кто-то же регулярно приносит ее к речному порогу, — размышляет Саана. — Красивый жест, — в задумчивости произносит она и делает несколько глотков кряду.

— Этот случай теперь в подкорке у каждого хартольца, — произносит тетя и гневно зыркает на любопытных старушенций, греющих свой наблюдательный пост в углу бара. — Племянница моя, — громко сообщает им тетя, указывая пальцем на Саану. Старушки сразу тушуются, отворачиваются и прикидываются мебелью.

— Внезапную смерть такой девчушки невозможно забыть, — говорит тетя.

— Что тогда случилось-то? — в который раз интересуется Саана. Напиток уже не кажется таким вкусным: внимание поглощено историей.

— Не знаю, полиция так ничего и не нашла. Дескать, улик недостаточно. Оно и понятно: Хелену нашли в речном пороге — ясное дело, тут либо несчастный случай, либо самоубийство. Вот как рассуждала полиция. Хотя по деревне всякие слухи ходили.

— Какие слухи? — Саана ловит себя на том, что губами проговаривает каждое тетино предложение.

— Ну а какие тут могут быть. Мол, не могла Хелена себя убить, не такая была и несчастной не выглядела. Хелена, наоборот, по жизни всех заражала радостью. И вдруг — такое. Что-то во всем этом было нечисто.

Глаза Сааны постепенно округляются.

— Но нельзя забывать, что деревушки типа нашей всегда полны пересудов, — шепчет тетя, кивая на столик со старушенциями. — Вон те две, например. Одна у них забота — остальным косточки перемывать, будто у самих в жизни ничего не происходит. И, знаешь, их можно понять. Тут ведь тишь да гладь. Той Хартолы-то — деревушка! Хотя нет, подожди, королевская община — руководство решило, что этому месту надобно зваться так, — важно произносит тетя. Саана еще долго обдумывает ее слова.

Следующим утром, в канун Юханнуса, Саана подскакивает ни свет ни заря — впервые за все время в Хартоле. Мысли о мертвой девушке не выходят из головы. Несмотря на короткий и беспокойный сон, Саана бодро шагает на кухню, где обнаруживает тетю, увлеченно читающую газету с чашечкой чая в руке.

— Я тут подумала… а что, если покопаться в этом деле? Заняться смертью девушки, — говорит Саана, поочередно открывая шкафчики в поисках кофе и фильтров.

Тетя отрывает взгляд от газеты и улыбается. Саана вышла наконец из своей спячки — какое облегчение.

— О, ты выписываешь «Хесари»[11]? — удивляется Саана, различая в руках у тети знакомый шрифт.

— Крестьяне должны быть в курсе господских дел, — смеется тетя. — Кофе — вторая дверца справа.

Саана наблюдает за флегматично капающим кофе, облокотившись на кухонный шкафчик. Аромат постепенно пропитывает всю комнату.

— В конце августа как раз тридцать лет будет с того случая, — вдруг произносит тетя и переворачивает страницу.

Саана вздрагивает, будто очнувшись. Ее пронизывает ощущение того, что это — начало чего-то большего. Может ли чья-то смерть подарить Саане новую жизнь?

— Хелену нашли на исходе лета. Помню, что все ягоды с кустов к тому моменту собрала. Тебе было не больше пары годиков.

Саана дожидается последней кофейной капли. С каждой минутой намерение крепнет, наливается силами. Это — отправная точка. То, от чего нужно отталкиваться. Загадочная смерть девушки.

Я

Я наблюдаю за тем, как раскаленное железо давит на мягкое, дрожащее мясо. Приглушенное шипение чем-то напоминает звук спички, потушенной в струе воды. Когда жар доделывает начатое, я в последний раз смотрю в глаза этому мужчине: он отчаянно ищет спасения в чем-то. В смирении? В раскаянии? В мольбе, панике, прощении? Он тонет в невозможности осознать происходящее, он сдается и скоро будет поглощен унынием. Или он уже догадался? Неужели и правда понял, что на сей раз милости он не дождется? Что настало наконец время платить по счетам. Что ему предстоит посмотреть в лицо смерти… Его апатия несколько разочаровывает. Как-то все слишком легко. Он мог бы яростно брыкаться, или ползать тут на коленях, или до последнего все отрицать. Мог бы безуспешно со мной торговаться или биться в агонии. Но нет, ничего подобного. Поглощенный безнадежностью, он тихо ждет. Он точно знает, что попал на Страшный суд. И что он виновен. Я погружаю его голову под воду и смотрю, как начинаются судороги. Мои руки топят человека, а в голове не смолкает внутренний диалог. Ну и каково мне? Убивать кого-то — какие ощущения? Смотреть на чьи-то последние вздохи, выбивать дух из чужого тела — как это? А главное, каково это — возомнить себя Богом, устроить над кем-то суд и не щадить его? Судороги усиливаются и внезапно прекращаются. И как? Да никак. И в высшей степени правильно. Вот как.