Освобождение. Потерянный Орден (СИ) - Игнатов Михаил - Страница 29

Затем погрузиться в него.

Слева, на полках, были разложены кольца, которые мне передали в городе Меча.

Пересмешника — вот это.

Я открыл глаза и протянул руку.

Вдох — и кольцо уже на пальце Пересмешника.

Два вдоха — и у него на шее пусть не связка, но амулетов пять точно.

Я тоже повесил на себя кое-что, но, конечно, меньше.

Ещё два вдоха — и Пересмешник внимательно оглядывается, а затем чешет затылок.

— Ладно.

С этим словом на его ладони появляется хорошо знакомый мне артефакт. Та самая сфера, которая вроде как достояние старших…

Я прикусил язык, осознав, как собирался именовать кланы, поправился.

Сильнейших фракций.

Я вроде перековываю в единое целое себя и духа Древних. С чего у меня постоянно лезет это сектантское? Неужели жалкие месяцы на землях Итреи оставили такой сильный след?

Заметив мой взгляд и выражение лица, Пересмешник явно принял их на свой счёт:

— Нам многое не нужно, господин, не накрыть целый лес, а прикрыть от чужих глаз одну пещерку, и эта сфера будет гораздо лучше, чем нагло поднимать формацию. Тут нужно плавно, неспешно, она это умеет, но… — Пересмешник ещё раз огляделся. — Лучше начать даже не с неё, — он вернул взгляд на меня и замолчал.

Я повёл рукой, предлагая ему продолжать.

— Для начала, господин умелых, вот так же плавно, как возвращали Возвышение, поднимите вокруг стену духовной силы и безмолвия, вот такую же, какой закрылся с вами Тоирим. Мягко, плавно. Предел — одна сотая от того, что вы творите при перековке, а начните с одной сотой от этой сотой, действуйте так, как делаете первую волну из себя, господин.

Я покачал головой.

Однако. Вот так задание.

Обычно я на перековке стремлюсь к наибольшему, а не вот так, делить крохотное на мельчайшее, но суть я понял — замаскировать колебание духовной силы в этой комнате от активации артефакта и сделать это плавно.

И раз уж я господин умелых, то и сам умелый. Верно?

Через сорок вдохов Пересмешник довольно кивнул и поднял артефакт на уровень глаз.

Стоя в шаге от Пересмешника, я ощущал, видел, как он вливает в него силу — едва уловимую серую дымку, струящуюся с пальцев.

А затем серая дымка дрогнула, завибрировала и перестала вливаться в шар артефакта. Теперь она испарялась с него, стремительно разрастаясь в дымчатую копию — только всё большего и большего размера, притом вполне, как мне кажется, видимую.

Но эта вибрация была едва ощутимой, и за пределами тончайшего барьера моей силы никто ничего почувствовать не должен был, будь он даже Повелителем второго Испытания. Надеюсь. Во всяком случае, Тоирим и Морвак ничего не ощутили.

Когда дымчатая сфера почти коснулась моей сферы, Пересмешник довольно кивнул:

— Теперь никто снаружи не увидит правды. Все будут видеть иллюзию.

Артефакт отправился на каменную лежанку, а Пересмешник шагнул к двери, становясь прозрачным, коснулся границы действия артефакта ладонью и… исчез.

В буквальном смысле.

Его больше не было в комнате.

Просочился наружу. То самое прохождение защитных барьеров.

Теперь ждать. Я и ждал.

Полсотни вдохов.

Сотня вдохов.

Я не видел Пересмешника, но я знал, где его ждать. В пещере Тоирима.

Я знал, где ждать, ждал — и всё равно всё пропустил.

Вот я вижу Тоирима, спящего в своей комнате, слышу через восприятие его дыхание, а вот…

Никого. Ничего. Пустота. Пустое, остывающее каменное ложе. Тишина. Ни шороха, ни вскрика, ни даже ощущения движения. Только закручивающийся поток духовной силы, словно вода, расступающаяся с пути стремительно двигающегося пловца.

Вот уж точно, ловкий и умелый.

Понятно, что большая часть заслуги — это артефакт Тигров, который безупречно скрывает Пересмешника, но и в одно мгновение обездвижить Предводителя так, чтобы тот не издал ни звука… Не почуял ни Прозрения, ни намёка боевой медитации…

Ладно Прозрение и медитация. Я сам так умею, научился, даже особо не стремясь к этому, жизнь заставила, но вот как Пересмешник без моего таланта к Указам справился с остальным? Как-как, тоже жизнь заставила. Та самая, которая привела его в комнату, полную кувшинов из-под вина, и к нашей с ним встрече.

Снова потянулось время ожидания.

Сотня вдохов.

Серая пелена, затянувшая проход в комнату, дрогнула. Точь-в-точь как туман, расходящийся с пути движущейся сквозь него фигуры.

Двух фигур.

Пересмешник сбросил невидимость, и Тоирим просто и незатейливо лежал у него на плече. Как мешок. Гляжу, у Пересмешника это входит в привычку.

Ещё пять вдохов — и Пересмешник небрежно сбросил ношу, а затем… духовной силой растянул, закрепил Тоирима в стоячем положении посреди комнаты.

Повёл рукой:

— Твоя очередь, господин многих умений. Мы не ощутимы снаружи, но артефакт действует даже не в одну сотую силы, и кричать здесь нельзя.

Намёк я понял отлично, моргнул, перевёл взгляд на Тоирима.

Чуть выше его головы горели яркий белый сектантский Указ и Верность.

Пожалуй, начать стоит именно с этого. С тайны, которая меня буквально манит к себе.

Но сначала я опустил взгляд и ещё раз оглядел Тоирима с ног до головы.

Ничего.

Пусто.

Никаких тайных, спрятанных, сжатых в рисинок Указов.

Один. Сектантский. Странный.

До этого я встречал белые печати лишь дважды. В начале своего пути, в городе Морозной Гряды и его Школе. Те печати так и остались для меня загадкой. Скорее всего, они были созданы каким-то контрактом, но истины я не знаю.

Зато второй раз я знал о белых печатях больше — клеймо Древних для всех, кто рискнёт войти в зону запрета жизни.

Клеймо с единственным символом Смерть.

Но здесь ни зоны запрета жизни, ни символа Смерть нет.

Есть только яркая белая печать и Верность… Если бы она была зримой, то сейчас сгущающуюся темноту комнаты разогнало бы сиянием печати и условия.

Я потянулся к печати. Коснулся её. Попытался сделать своей.

Не скажу, что это оказалось легко. Пожалуй, украсть десять печатей у голема Древних в зоне запрета жизни было бы даже полегче.

Но это всего лишь потребовало времени и затрат силы, не больше. Подобное меня давно не останавливало. Дурную силу я победил такой же.

А затем… Затем я принялся наполнять сектантскую печать вязью новых условий.

Не убивать себя. Не кричать. Не использовать мыслеречь. Не… Не… Не…

Оглядев свою работу, в сомнении нахмурился.

В таком деле лучше перестраховаться.

Два вдоха — и к белому кругу печати добавился синий цвет.

А к нему зелёный.

Поймал взгляд Пересмешника, кивнул ему.

Тот шагнул вплотную к распятому в воздухе Тоириму, сунул ему под нос какую-то склянку. Подождал вдох, второй, третий, пятый, нахмурился, взболтал склянку, снова сунул её под нос Тоириму, опять нахмурился. Через миг сменил фиал, и вот эту новую ядрёную вонь почуял даже я — в трёх шагах. Тоирим так и вовсе захрипел, задёргался, ещё даже не открыв глаз и не придя в себя, выгнул шею, пытаясь отодвинуться подальше от фиала.

Не дожидаясь, когда он сделает это до конца, я впился взглядом в его ещё мутные глаза и отчеканил:

— Не кричать, не звать, не дёргаться, не пытаться убить себя. Это приказ.

Тоирим часто заморгал, просипел:

— Да пошёл ты гарху под…

Сбился на полуслове, затвердел взглядом, из которого стремительно исчезала муть беспамятства, скулы его заострились. Он мотнул взглядом влево, вправо, дёрнулся, а через миг толкнул от себя мыслеречь:

— Тре!.. — сбился, захрипел, выгибаясь от боли наказания.

Пересмешник недовольно глянул на меня, осуждающе покачал головой:

— Ох, господин. Я же предупредил. Не будь здесь сферы, и на этом бы всё закончилось, и он поднял бы в меч всех.

Я поджал губы и кивнул, принимая свою вину. Это ведь Орден, пусть и под другим названием. Что такое даже Указ в три странных цвета, если на другой чаше весов «долг»? Что такое запрет для того, кто сотни раз стирал из чужих запретов слово Эрзум? Нужно было начинать с запрета Возвышения. Закалка не может использовать мыслеречь. Даже Воин не может.