Принц ночи (ЛП) - Палфриман Лорен - Страница 69

— Это не делает его хорошим человеком.

— Нет. Но это дает мне надежду, что при определенных обстоятельствах он мог бы им стать.

Он вздыхает, и пар от его дыхания оседает у него на лице. Туман над озером рассеивается, открывая серебристую воду. Я качаю головой, ковыряя расшатавшийся камень в стене.

— Люди не меняются.

— Все уже изменилось, хотим мы того или нет, — говорит он хриплым голосом. В его тихом голосе слышится печаль. Мои глаза наполняются слезами, потому что я понимаю, что он прав. — Никогда не забуду, как впервые увидел тебя на собачьих боях, — продолжает он. — То, как ты выдерживала мой взгляд. Упрямая, полная огня и такая прекрасная.

Поднимаю взгляд к небу.

— Я вернусь к тебе, Каллум. Это не прощание.

— И я буду ждать тебя, всегда, — отвечает Каллум, его голос напряжен. Он выпрямляется и отступает на шаг, и я понимаю, что все вот-вот закончится. Я не готова. Как я могу быть готова?

— Ты обнимешь меня? — спрашиваю я. Мой голос звучит тихо и неуверенно.

Каллум делает глубокий вдох. Между нами, словно разверзлась бесконечная пропасть, и я думаю, что он уйдет. Но вдруг меня окутывает тепло его тела, когда он подходит ко мне сзади. Он обнимает меня, притягивая спиной к своей груди и кладя подбородок мне на макушку.

— Да.

Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Пытаюсь сдержать слезы, но горячая слеза скатывается по моей щеке. Он шмыгает носом, и я чувствую спиной как бьется его сердце.

Вместе, обнявшись, мы смотрим на небо над горами.

Глава пятьдесят четвертая

У меня тяжело на сердце, когда мы с Филиппом покидаем Мадах-Аллайх.

Нам предстоит отправиться на запад, к небольшому морскому порту Глас-Кладах. По приказу Каллума мы сначала поедем через долину на север, чтобы избежать встречи с армией Александра, которую заметили движущейся в нашем направлении.

Фиона приготовила для меня гнедую лошадку по имени Хизер, которую я оседлала. Перед отъездом она крепко обняла меня и сказала, что надеется на нашу следующую встречу. Миссис Макдональд упаковала для меня сумку с хлебом, вяленым мясом и орехами, а также еще одну из своих любовных историй, которую с подмигиванием спрятала среди других вещей. Каллум прикоснулся губами к моему лбу, его глаза сияли на холодном солнце. Он протянул мне маленький серебряный нож для вскрытия писем, который я взяла в Пограничье и которым однажды пыталась его пырнуть.

— Целься в горло, — напомнил он мне напряженным голосом.

— Я найду Сердце Луны и вернусь к тебе, — сказала я ему.

Затем мы с Филиппом отправились в путь.

Я не попрощалась с Блейком, хотя наша связь становится крепче, когда горы возвышаются по обе стороны от нас. В моей груди нарастает тьма, и я не уверена, связана ли она с моей грустью или с тем, что я чувствую его эмоции. Думаю, он знает, что я ушла.

Филипп едет впереди, небрежно держа поводья лошади одной рукой в перчатке. Он одет в длинный синий плащ с высоким воротником, а за спиной висит меч, данный Каллумом. Я знаю, что на поясе у него также есть кинжалы. Если не считать ворчания о том, что его сон был прерван, и его отчаяния из-за того, что мы ушли до того, как он успел позавтракать, у него хватило здравого смысла промолчать.

Я не могу понять, является ли его поведение результатом сочувствия к моей ситуации или же он, как и я, чувствует себя неловко. Мы родные брат и сестра, но при этом чужие люди. Дома мы играли роли принца и принцессы, которые не очень любили друг друга. С тех пор многое произошло с нами обоими, и теперь сложно понять, какие роли мы должны играть в наших новых отношениях.

После полудня небо проясняется, но это не улучшает мое настроение. Раздраженно подъезжаю на лошади к Филиппу.

— Ты уверен, что мы едем в правильном направлении?

— Да.

— Как ты можешь быть уверен, что мы движемся на север, когда мы даже не видим солнца? Каллум сказал, что мы уже должны были добраться до леса, и там нам нужно повернуть на запад. — Чувствую вкус дождя на губах, и мой плащ начинает прилипать к телу.

— Если хочешь взять на себя инициативу, не стесняйся, сестренка. — Его рыжие волосы растрепаны, а по губам стекают капли дождя, но несмотря на то, что я дрожу, он выглядит спокойным. — Я не просил становиться телохранителем твоей избалованной задницы.

— Тебе обязательно быть таким неприятным?

— Обязательно?

Сдерживаю рычание и обращаю внимание на возвышающиеся горы и множество оттенков зеленого и серого, которые нас окружают. Не в первый раз с тех пор, как мы отправились в путь, я задаюсь вопросом, правильно ли поступаю, путешествуя с ним. Я едва выношу его компанию.

К вечеру я убеждаюсь, что мы заблудились, но Филипп, кажется, торжествует, когда в поле зрения появляется лес.

— Вот, видишь? Лес, который мы искали. Разобьем лагерь до рассвета, — говорит он, направляясь к высоким деревьям.

Следую за ним, потому что это лучше, чем блуждать по горам в темноте в поисках настоящего леса, где мы должны повернуть на запад. Я уверена, что это не тот лес. Шум дождя стихает, когда я направляю Хизер под вечнозеленый полог, и прохладный ветер сразу же приносит спокойствие.

Филипп ведет нас на поляну. Мы оба спешиваемся, и он приказывает мне развести костер, пока сам поит лошадей в ближайшем ручье. Журчание воды наполняет воздух, наполненный ароматом сосен.

Когда Филипп возвращается, я сижу на бревне и грею руки у потрескивающего огня. Он садится на валун напротив и складывает руки между своих длинных ног. Передаю ему немного еды, и мы едим в тишине. После того, как мы заканчиваем трапезу, он точит свой меч, а я отжимаю волосы и заплетаю их в новую косу.

Часть меня хочет хранить молчание и подавлять все свои вопросы, потому что я не хочу, чтобы он думал, будто меня волнует все, что с ним происходило. Но любопытство берет верх. Его прошлое — это и мое прошлое. Мне нужно узнать о нем.

— Ты собираешься рассказать, что с тобой случилось?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— Насколько вежливо ты попросишь.

Сердито смотрю на него поверх потрескивающего пламени.

— О, пожалуйста, Филипп, пожалуйста, расскажи мне, что с тобой произошло. Потому что мне действительно не все равно.

— Сарказм тебе совершенно не к лицу, сестренка, — он пожимает плечами, затем убирает меч в ножны и прислоняет его к валуну. — Что ты хочешь знать?

— Не знаю. Все? Ты знал, что мама была волчицей? Когда тебя укусили? Это произошло до того, как ты покинул дворец, или после?

— До.

Меня охватывает шок, и я стараюсь сдержать свою реакцию, чтобы он не заметил моей боли. Если это случилось до того, как он уехал, он, должно быть, знал о маме — обо мне — и никогда не говорил. Я не должна ожидать от него большего, но он — моя семья. Выражение его лица смягчается.

— Я не был с тобой любезен, когда рос. Я знаю это, — говорит он. — В свою защиту могу сказать, что недолюбливал тебя.

Чувствую, как обида перерастает в раздражение, и впиваюсь ногтями в ладони.

— О, ну тогда все в порядке. — Между нами повисает напряженное молчание, и я не могу удержаться от вопроса, который мучил меня годами: — Почему?

— Возможно, я просто ревновал.

— Ревновал? К чему?

Он театрально вздыхает.

— Не знаю. Ты проводила дни, разгуливая по дворцу, наряжаясь в красивые одежды, прихорашиваясь, играя на музыкальных инструментах, смотря пьесы, вышивая. А я все это время был вынужден тренироваться, чтобы отправиться на войну. Я никогда не хотел учиться убивать людей или волков. И уж точно не желал вставать каждое утро на рассвете, чтобы не разочаровать нашего отца, и постоянно слышать, какой я неудачник. — Он пожимает плечами. — До ее смерти ты всегда была любимым ребенком матери, а я — отца. Когда отец отправил меня на войну, он сделал это, чтобы «закалить меня», так как считал, что я слишком мягкий. Я не видел ничего плохого в том, чтобы быть таким. Мне всегда казалось, что тебе достается все самое лучшее.