Принц ночи (ЛП) - Палфриман Лорен - Страница 52

— Ты бы стала подвергать кого-то опасности ради своего брата?

— Мой брат ужасен. Это не одно и то же. — Я сглатываю. — Ты бы сделал то же самое для Элси, не так ли?

Блейк крепче сжимает мое запястье. Я задела его за живое. Он пожимает плечами и достает еще один осколок стекла.

— Тебе не приходило в голову, что я должна убить Иэна ради Элси? Ради клана? Ради маленького Альфи? Ради тебя? Я не могу допустить, чтобы другие волки думали, что могут зайти в Лоуфелл и забрать то, что принадлежит мне.

— Я не принадлежу тебе.

— Нет. Но ты часть моего клана. Для волков это кое-что значит.

Прикусываю нижнюю губу.

— Я не хочу, чтобы на моих руках была еще одна смерть.

Он морщит лоб.

— Еще одна? Кто еще?

Мои губы сжимаются, и я сосредотачиваюсь на пламени, мерцающем в камине.

— О, понятно. Себастьян. Ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что лишила его жизни?

— Нет.

Мои чувства сложнее. Я пытаюсь избавиться от воспоминаний о том, как оказалась запертой в карете с мужчиной, за которого должна была выйти замуж. Я перевожу разговор на Блейка.

— В ту ночь, когда меня похитили, была гроза.

— Да.

— Почему ты их боишься?

Снаружи, в горах, дует ветер, а в камине потрескивает огонь. Не думаю, что он ответит.

— Ты помнишь, что я рассказывал тебе о том, что мой биологический отец сделал с моей матерью?

Пальцы Блейка сомкнулись на моем запястье, когда я попыталась сорвать ошейник, который он мне дал. Он сказал мне, что его отец изнасиловал его мать.

Темнота поднимается у меня в груди, и я не уверена, исходит ли она от него или от меня.

— Да.

— Моя мать не любила меня. Думаю, я напоминал ей о нем и о преступлении, которое было совершено против нее. Она боялась, что во мне может быть волк, как и в нем. В течение десяти лет я не проявлял никаких признаков волка, но она терпела мое существование.

Он вытаскивает последний осколок стекла из моей раны и встает. Наливает воду из кувшина в деревянный таз и снова опускается на колени. Достав из таза тряпку, он разворачивает ее.

— Как раз после моего десятого дня рождения разразилась страшная буря, — Блейк сжимает костяшки моих пальцев в ладони и нежно вытирает мою руку тканью. — Вечером, перед самым рассветом, я почувствовал присутствие волка. Полу-волки тоже иногда чувствуют грозу. Мои глаза изменились, и мама впервые увидела, что скрывается во мне. Она потащила меня в деревенскую церковь и «призналась» священнику в том, что с ней произошло и кто я такой. Тогда я впервые услышал, как она говорит о моем отце.

Он откладывает миску и берет со стола небольшую баночку с мазью, на этикетке которой написано «Лунный цветок». Открыв крышку, он наносит немного мази на большой палец и аккуратно обрабатывает мои раны.

— Священник пытался заставить меня «покаяться», пытаясь подчинить моего волка. Чем больше я боялся, тем сильнее мой волк раздражался. В конце концов, ему надоели побои, и он потащил меня к колодцу в центре деревни. Там он бросил меня и сказал, что я смогу выбраться, когда смогу контролировать своего волка. Все это время бушевала буря. Мои волчьи чувства впервые пробудились, не так сильно, как у настоящего волка, но сильнее, чем у человека. Каждая вспышка молнии ослепляла, а каждый удар грома почти оглушал. Раны, нанесенные мне священником, были еще свежи. Дождь лил как из ведра, и вода доходила мне до груди. Я не мог справиться с паникой, как ни старался. Не понимал, что со мной происходит, и думал, что вот-вот умру. Какая-то часть меня даже желала этого.

В одном из своих лихорадочных снов я помню, как дрожала в замкнутом пространстве, по грудь в воде. Была ли я там с ним?

Блейк берет со стола рулон марли.

— Знаю, звучит нелогично, но каждый раз, когда я чувствую приближение бури, я словно снова оказываюсь в колодце. Чувствую себя беспомощным.

Эта история объясняет не только его страх перед грозами. Он уже рассказывал мне, что его волк обрек его на темноту с самого рождения, и я знаю, что ему не нравится превращаться в полнолуние.

— Я могу это понять, — говорю я мягко.

Он начинает бинтовать мою руку, его прикосновение твердое, но нежное, когда он аккуратно оборачивает бинт между моими большим и указательным пальцами. Меня поражает, насколько он компетентен в этом деле. Я знала, что он целитель, но никогда раньше не видела, чтобы он занимался чем-то другим, кроме как мучил людей.

— Что произошло той ночью, когда ты была в карете с Себастьяном? — спрашивает Блейк с необычной осторожностью. — Твои эмоции… они такие… — Он хмурится. — Будто я снова десятилетний и попал в бурю.

Качаю головой.

— Это не важно.

Он продолжает перевязывать мою рану.

— Иногда я думаю, а выходил ли я из этого колодца вообще. Такое ощущение, будто я постоянно цепляюсь за его стенки, пытаясь вылезти наружу. Но каждый раз, когда я приближаюсь к краю, я все глубже погружаюсь в темноту.

Мое сердце почти останавливается от искренности его признания, от уязвимости, которую оно обнажило. Я поняла, что в этом и есть весь смысл. Это сделка. Негласная сделка. Он предлагает мне часть себя в обмен на часть меня.

Блейк переводит взгляд на меня. Его глаза серьезны и полны ожидания. Я ничего не должна ему говорить, но слова бурлят во мне. Они словно царапают мое горло, стремясь быть услышанными. Даже им. А может быть, только им. Каким-то образом я знаю, что он не осудит меня и не станет защищать от них.

— Джеймс дал мне кинжал, чтобы я убила Себастьяна, — тихо произношу я. — Он прикрепил его к моему бедру. Когда я была в карете с Себастьяном, я не знала, как вытащить его, не привлекая внимания. Я… я сидела у него на коленях и чувствовала его под собой. Он был… — я сглатываю. — Я выхватила кинжал, но он схватил меня за запястье и обезоружил. Он велел мне показать, чему я научилась, будучи шлюхой для зверя из Хайфелла. — Моя кожа становится ледяной. — Он велел мне встать на колени.

Блейк сжимает челюсть, и, кажется, тени в комнате сгущаются вокруг него.

— Я чувствовала себя беспомощной. Кинжал был вне досягаемости. Я подумала, что он собирается… И тут Джеймс опрокинул карету. Это спасло меня от… Я смогла достать клинок. Я убила его.

— Что ты об этом думаешь?

Мои глаза горят. Признание, постыдное и отвратительное, которое глубоко укоренилось в моей душе, набухает и растекается по моему горлу. Оно угрожает разорвать меня на части, если я не выскажу его.

— Это был мой выбор.

Он слегка наклоняет голову.

— О чем ты?

— Себастьян… — шепчу я, уставившись в потолок. — Я сама выбрала его. Это была моя вина. Я сама определила свою судьбу. Отец приказал мне выйти за него замуж, и я могла бы отказаться. Но я хотела угодить ему. Даже когда я встретила Себастьяна и поняла, что он монстр, я не убежала. Если бы Каллум не сбежал… Если бы я вышла замуж за Себастьяна, то, что он пытался сделать со мной в той карете… Я бы позволила ему, не так ли? Я бы притворилась, что это мой выбор, потому что он мой муж, и я бы позволила ему…

Выражение лица Блейка невозможно прочесть.

— Принуждение и согласие — это не одно и то же. И ты не заслуживаешь жестокого обращения, независимо от того, какой выбор ты сделала.

Смущаюсь, когда чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я никому не позволяла видеть себя плачущей с похорон моей матери, когда меня отругали за это. Моргаю, прогоняя слезы.

— Я была беспомощна. Ненавижу себя за это.

Делай, как он говорит. Раздается в моей голове голос Каллума, и я отталкиваю его.

Не понимаю, почему, но мой следующий секрет, который я не хотела бы раскрывать, сам собой срывается с моих губ.

— Я начала ненавидеть свою мать, потому что она тоже была беспомощна. Как она могла не знать, что ее травили? Почему она не попыталась сбежать?

Блейк заправляет конец марли.

— Волки охраняют то, что для них особенно ценно.