Проект "Будущее". Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 48

Я выдвинул из-под стола табурет, сел, отыграл первые аккорды. Поморщил нос, снова изменил настройку первой струны. Дважды погладил её большим пальцем — прислушался к звучанию, кивнул.

Сообщил:

— Порядок.

Посмотрел на Надю, затем взглянул на деда Женю; кашлянул — прочистил горло. Пальцы послушно пробежались по струнам. В разминке они не нуждались, как тогда: в послековидные времена.

— От героев былых времён, — пропел я, — не осталось порой имён…

Будто бы снова очутился в кинотеатре, где на большом экране мелькали сцены из фильма. Вот только те сцены мне сейчас вспомнились окрашенные в цвета. Точно я представил колоризованную версию фильма.

— … Стали просто землёй и травой…

Я пел спокойно, без надрыва. Так, как чувствовал песню. Будто бы на краю моего сознания сменяли друг друга кадры из фильма. Я невольно представил, что дед сейчас тоже видел похожие кадры, но не с участием киношных актёров.

Мне почудилось, что глаза деда Жени превратились в стекляшки. Дед посмотрел мне в лицо, но будто бы меня не увидел. Я заметил, как дёргалась жилка у него на шее (под тонкой кожей). Она будто дублировала удары сердца.

— Погляди на моих бойцов…

Надя склонила голову, посмотрела на гитарные струны и на мои пальцы. Тонкий завиток волос у неё на лбу чуть дрожал, будто реагировал на моё дыхание. Газ на плите уже погас — шум воды в чайнике становился всё тише.

Я заметил, как влажно блеснули глаза деда Жени. Будто на их поверхность упали по капле дождя. Дед всё ещё не сводил с моего лица глаз; но он явно меня не видел — стовно просвечивал взглядом мою голову насквозь.

— … Трудный путь им пришлось пройти…

В детстве я не слышал рассказов деда Жени о войне. Хотя не раз расспрашивал его о сражениях. Но дед отмалчивался. Рассказывал больше о своей учёбе в институте, о своих первых свиданиях с будущей женой — моей бабушкой.

Его боевые награды я после смерти родителей забрал к себе в Санкт-Петербург. Они так и остались там, в маминой шкатулке, в шкафу. Там же, где я положил и дедово письмо, полученное после смерти папы.

— … Нет в России семьи такой…

Кадры из фильма сменились в моём воображении на те сцены, которые я представил после рассказов деда Жени. Вторая гражданская война, Великая Отечественная, где немцы хозяйничали на улицах советской столицы.

Затем ещё одна Великая Отечественная война, в которой дед мог бы уже не воевать. С этой войны в нашем семейном фотоальбоме была только одна фотография. На ней дед был в военной форме, улыбался.

— … Ни с пути свернуть!

Я отыграл финал композиции. Приглушил струны. Снова услышал бормотание соседских телевизоров. Посмотрел на деда Женю. Тот вздохнул, вымучил на лице улыбку — почти такую же, как на том старом фото.

Взгляд его, как и на той фотографии остался печальным, задумчивым. Дед выпрямился, шумно вздохнул. Посмотрел на гитару и покачал головой — будто бы недоверчиво, будто бы с оттенком досады во взгляде.

— М-да, — сказал он. — Действительно. Хорошая песня.

Дед Женя покачал головой. Посмотрел на меня, затем взглянул на притаившуюся около стола Надю (мне показалось, что Надежда за время моего пения ни разу не моргнула). Дед сощурился и махнул рукой.

Сказал:

— Уговорили. Схожу на этот ваш фильм. Как только вернусь из больницы. Обещаю.

— Это правильно, дед, — заверил я. — Не пожалеешь.

Я поставил гитару около стола.

Струны обиженно загудели.

— Пообещай и ты мне кое-что, Санёк, — сказал дед Женя.

— Что?

Евгений Викторович указал рукой на Надю и заявил:

— Жена тобой недовольна. Сказала, что ты ребячишься: ведёшь себя, как малолетний пацанёнок. Подрался сегодня около кинотеатра. С каким-то хулиганом. Без особой на то причины. Было такое?

Дед недовольно нахмурился.

Я улыбнулся, поднял руки и показал деду Жене ладони.

— Поклёп и провокация, дед.

Я заметил, как Надя удивлённо приподняла брови.

Тут же уточнил:

— Не было никакой драки, дед. Я этого товарища только разок по уху двинул. Несильно. В лечебных целях: для улучшения слуха. Чтобы в следующий раз он слышал хорошо и ничего не придумывал.

Повернул лицо в Надину сторону и спросил:

— Разве это драка?

Дед Женя несильно хлопнул по столу рукой.

— Ты, Санёк, не балуй, — сказал он. — Уши пусть доктора лечат. Для того они и учились. А ты веди себя прилично. Как взрослый и умный мужчина, а не как пацан. Не расстраивай жену. И Олега Павловича.

Евгений Викторович сурово нахмурился.

Я улыбнулся и заверил:

— Понял-принял, дед. Стану взрослым и рассудительным. С этой минуты.

Дед Женя покачал головой.

— Ладно, внучки, — сказал он. — Напою вас чаем, да пойду. Верка попросила, чтобы я не задерживался.

Тьму за окном то и дело отгоняли отсветы автомобильных фар. Луна спряталась за облаками. На улице к ночи усилился ветер. От его порывов потрескивали оконные стёкла, и трепетало развешенное дедом Женей на балконе постиранное бельё (точно праздничные флажки). Соседские телевизоры замолчали — их владельцы всё же вспомнили, что рано утром встанут для похода на работу. Подо мной то и дело устало потрескивали пружины дивана. Тикали настенные часы — они отсчитывали время, которое мы с уже занявшей своё место на раскладушке Надей провели в молчании. Я прокручивал в голове свои планы и постепенно погружался в дремоту.

Мою сонливость слегка развеял Надин голос.

— Саша, почему мы завтра поведём Рому в школу? — спросила Надежда. — Разве он не дойдёт сам? Евгений Викторович говорил, что Рома самостоятельный мальчик.

— Самостоятельный, — сказал я. — Поведём.

Зевнул.

— Зачем? Ведь тогда мы опоздаем на работу.

— Работа не волк, — сказал я. — Сделаем мы её чуть раньше или чуть позже, сейчас не имеет большого значения. К школе тебя никто не гонит. Дождись меня дома, если хочешь.

Надя прошуршала затылком о подушку.

— Это невозможно, ты же знаешь, — сказала она. — Я должна быть рядом с тобой. Я просто хочу понять: почему ты так переживаешь за брата. Боишься, что по пути к школе его обидят?

Теперь уже покачал головой я.

Вслух добавил:

— Нет, не боюсь.

— Тогда почему мы его поведём?

— Потому что я так хочу.

— Это ничего не объясняет, — сказала Надя.

— Как раз наоборот: объясняет всё.

— Поясни.

Я громко зевнул — заглушил своим зевком тиканье часов и потрескивание оконных стёкол.

Повернулся на бок, отыскал взглядом Надин силуэт и сказал:

— Надя, у тебя есть брат или сестра?

— Брат. Старший.

— Прекрасно. Теперь ты представь, что он умер. Давно.

— Не хочу такое представлять.

— Вообрази, что ты можешь с этим умершим братом снова встретиться. Прогуляться с ним по улице, поговорить. Накопить новые воспоминания. Которые воскресишь в памяти потом, когда брата снова не будет рядом.

Раскладушка сообщила о том, что Надя пошевелилась.

— Саша, я понимаю, о чём ты говоришь. Но мы опоздаем на работу.

Я улыбнулся.

Сообщил:

— Нас не уволят за это, Наденька, не переживай. В жизни есть вещи поважнее, чем работа, которую можно выполнить на полчаса позже. Прогулка с братом — как раз такой случай. Я не упущу его, пока у меня есть такая возможность.

Мне показалось, что Надя усмехнулась — там, в полумраке.

— Всё ещё ждёшь автоматчиков? — спросила Надежда.

Я зевнул, пожал плечами и ответил:

— Не исключаю возможность их появления.

Утро прошло по уже привычному для меня сценарию, по Ромкиному. Пробуждение, умывание, зарядка, завтрак в компании деда Жени. Поход к школе в потоке из не выспавшихся детей.

На траве поблёскивала роса, небо хмурилось тучами. Ещё светили фонари. Переминались с ноги на ногу на автобусных остановках дожидавшиеся своих маршрутов советские граждане.

Надя выглядела спокойной, изредка улыбалась. Ромка тоже брёл по улице невозмутимо. Я шумно зевал, развлекал младшего брата и нынешнюю жену байками о своих школьных буднях.