Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил - Страница 77

И вот впереди показалось огромное зелёное поле аэродрома. Если не приглядываться, то похоже на большой луг среди деревьев.

Однако, пройдя над кромкой леса, чтобы увидеть посадочное Т, я высмотрел позиции двух установок М‑4. А из‑под деревьев торчали винты дежурного звена Як‑1, укрытые маскировочными сетями.

Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.

И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки – стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.

– Снижаемся, – услышал я голос лётчика.

Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У‑2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.

Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.

Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У‑2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.

Мотор М‑11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.

Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».

Касание, и У‑2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.

Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У‑2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.

– Ох, ёптить! – проговорил я сквозь зубы.

Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У‑2 не было никакой.

Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.

– Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, – бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.

– Легко сказать. Спасибо за… доставку, – похлопал я его по плечу.

Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У‑2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.

Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.

Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.

– Два дня назад самолётов побольше было, – сказал он.

Я тоже заметил, что количество ЛаГГ‑3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.

Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.

Надо было доложить Резникову о прибытии.

Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.

А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.

– Досталось Василию Ивановичу, – услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.

– Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, – вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.

Я подошёл ближе и увидел, что капоты в носовой части были сняты. Акимович в своём комбинезоне, сосредоточенно выкручивал свечи зажигания.

На них постоянно появлялся густой нагар. Так что мотористам и механикам приходилось его чистить стальной щёткой. И делали они это чуть ли не после каждого вылета, иначе мотор начинал чихать и терять обороты при манёврах.

Я подошёл поближе, стараясь сильно не шуметь.

– Не заработался, Акимович? – улыбнулся я.

Мой механик повернулся и чуть не выронил гаечный ключ. Глаза под густыми седыми бровями округлились.

– Батюшки‑светы! Командир? Андрюшка! – выдохнул он и проворно спрыгнул со стремянки, совсем не по своему возрасту.

Он подошёл ко мне, на ходу вытирая огромные кулаки ветошью, и одним движением обнял меня. Я непроизвольно охнул и скривился. Но было приятно осознавать, что человек по мне скучал.

– Ты уж не серчай, что не по уставу, – сказал Акимович, закончив с объятиями.

– Да ладно. Я тоже соскучился. Хотя всего‑то два дня прошло, а как будто и больше. Как тут обстановка?

Степан Акимович выдохнул и поставил руки в боки. Я пожал руку мотористу и поздоровался с ещё несколькими людьми, которые подошли к самолёту и захотели узнать, где я был.

– Николаич, а ведь гутарили сначала ерунду всякую. То сбили тебя над переправой, то сгорел соколик. Этот, прости Господи, Ведерников толком ничего сказать не может, а только из штаба в штаб ездил, – возмущался Акимович.

– Вроде за меня сразу позвонили. Мол, в расположении Оперативной группы на Ярцевском направлении. Прибыл бы раньше, да бои тяжёлые были. Минское шоссе бомбят без остановки. Вот сегодня меня, как авторитетного человека по воздуху и доставили, – показал я на У‑2.

Лётчик в звании сержанта уже закончил заправку топливом и готовился улетать.

Акимович улыбнулся и тут же осмотрел меня.

– Тю, а форма‑то явно в бою побывала, да командир? – заметил старшина.

Ни он один заметил, что на форме есть заплатки

– Два дня ходил в шароварах из интендантского резерва, пока стирал, сушил и штопали её.

Немного поговорив, ребята разошлись, а Степан Акимович вернулся к своим свечам.

Я подошёл вплотную к ЛаГГ‑3 Коровина с бортовым номером 31. На вид самолёт лучше пока не выпускать. Хоть он и заклеен везде, и заправлен, и даже не течёт, но двигатель требует чуть ли не полной переборки и проверки.

Тут со стороны расположения полка раздалось знакомое пыхтение и звон алюминиевой посуды. Из‑за кустов вырулил наш главный «кормилец» и просто ровный парень Сенька Кац.

Поверх застиранной формы на красноармейце болтался белый фартук. В своих щуплых руках он героически нёс армейский термос и таз с чистой посудой и приборами.

Увидев меня, Арсений застыл, и тазик с термосом упали на землю.

– Товарищ лейтенант! Или у меня галлюцинации на фоне стресса, или вы таки тут! Здрасьте вам, товарищ Михайлов. И шоб вы были у нас здоровы. От чистого сердца вам желаю! – выпрямился передо мной Сенька, отдавая мне честь.

Я улыбнулся и пожал Арсению руку.

– И тебе не хворать, Сеня. Спасибо за пожелания.

– Заметьте, я ничего не прошу взамен. Но вы таки мне лучше скажите, почему от вас так пахнет, будто вы уже были у товарища Рубель? Но даже те, кого обрабатывает товарищ Рубель, так не пахнут.

Безобидный этот парень, Сеня. Но он мне кое‑что напомнил, касаемо нашего старшего военфельдшера.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – похлопал я парня по плечу.

– Намёк понял. Умолкаю, – поднял руки красноармеец.

В этот момент из‑под крыла ЛаГГа вынырнул ещё один моторист, вытирая руки грязной ветошью.

– Сеня, кончай зубы заговаривать командиру! Ты чего приволок? Снова перловку? Макароны ведь по‑флотски должны были быть.

Арсений мгновенно переключился. Его глаза сверкнули, и он осуждающе посмотрел на моториста, уперев руки в бока.

– Нет, вы посмотрите на него, товарищ лейтенант! Ему макароны по‑флотски подавай! Я принёс ему шикарный пшённый кулеш с тушёнкой, шоб у него руки не дрожали гайки крутить…

– Тушёнка у тебя там только в мечтах пробегала, жмот ты! – огрызнулся Витька, подбираясь к термосу с котелком наперевес.