Лед тронулся, тренер! Но что делать со стояком? Том 3 (СИ) - Некрасов Игорь - Страница 21

Я попытался что-то ответить, но из горла вырвался только сдавленный выдох. Её большой палец медленно провёл по головке, размазывая выступившую смазку, и она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Не слышу ответа, — заметила она.

— Я… да, то есть… конечно. Как скажешь.

— Вот и договорились, — она убрала руку так же внезапно, как и положила, и снова взялась за чашку, будто ничего не произошло.

Член, оставшись без дальнейшего внимания, растерянно пульсировал под полотенцем, а я сидел с вилкой в одной руке и с полнейшим хаосом в голове.

Млять, она только что так нагло схватила меня за член, да еще и с таким беззаботным видом! Я вот вряд-ли бы посмел так сделать… И еще… как же мне это понравилось! Почему она убрала руку? Просто взяла и убрала! А мне теперь что, придётся доедать яичницу, как будто ничего и не было? А потом и ехать на работу с ней и… с этим чувством упущенного в одной машине?

Я откашлялся и вернулся к завтраку, стараясь не думать о том, что полотенце теперь подозрительно топорщится, а Татьяна сидит напротив и смотрит на меня с довольным и прям победным выражением лица.

— И да, — она чуть замялась, что для неё было совсем нехарактерно. — Если кто-то спросит, почему мы приехали вместе…

— Ты подобрала меня на остановке, — торопливо подсказал я. — Автобус сломался. Или я, может, проспал? Или…

— Я сама что-нибудь придумаю по пути, — перебила она, и на её губах мелькнула лёгкая улыбка. — Ты слишком много говоришь, когда нервничаешь.

Я закрыл рот и вернулся к яичнице, а она, допив кофе, поднялась, одёрнула пиджак и произнесла:

— Выезжаем через десять минут. Доедай и одевайся. Вещи в гостиной на стуле.

И вышла, оставив меня одного на кухне. С недоеденной яичницей, стояком под полотенцем и дурацкой, совершенно счастливой улыбкой на лице.

Я доел завтрак, допил кофе и поставил всю посуду в раковину. На автомате, будто делал это уже сотню раз. Будто каждое утро вот так: она — в строгом костюме, я — в одном полотенце, и между нами яичница, кофе и её рука, сжимающая мой член под столом.

И почему-то… почему-то мне хотелось побольше таких вот утренних моментов. Не только диких ночей, не только секса до изнеможения, и не только этих игр во власть на массажном столе, а именно этого: тихой кухни, запаха кофе, её голоса, который говорит «поешь», и её пальцев, которые только что держали меня за член, а теперь, наверное, поправляют воротник пиджака или волосы в прихожей.

Может, это прозвучит странно — особенно от парня, у которого в окружении пять женщин, и с каждой что-то было или вот-вот будет. Но среди всего этого безумия — ремней, свечей, кривых коньков, чужих секретов и моих собственных вранья и уловок — это утро казалось мне самым… честным. Самым простым и самым правильным.

Я усмехнулся своим мыслям, и прошлёпал в гостинную, где на стуле сиротливо ждали мои вчерашние джинсы и футболка. Полотенце полетело на стол, и я быстро оделся, чувствуя, как ткань холодит ещё влажную после душа кожу.

Встряхнув головой и немного пригладив волосы, я вышел в коридор и снова поймал себя на мысли, что хочу, чтобы такие дни повторялись. Не обязательно каждый день — всё-таки у меня учёба, работа и прочие «обязательства». Но хотя бы иногда. Когда она не главный тренер, а я не массажист с сомнительным списком клиенток. Просто она и просто я.

Так, Орлов, соберись. Ты едешь на работу, а не на продолжение банкета. Хотя… если она снова схватит меня за член, я за себя не ручаюсь.

Татьяна уже стояла у двери. В одной руке — ключи от машины, в другой — небольшая кожаная сумка, которую она обычно брала с собой на работу. Я накинул олимпийку, которая сиротливо висела на вешалке, и подошёл к ней.

— Готов? — спросила она, не оборачиваясь.

— Всегда, — ответил я с улыбкой.

— Посмотрим, — она бросила на меня короткий взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли вызов, то ли предвкушение. Затем она щёлкнула замком, открыла дверь и уже собиралась шагнуть на лестничную клетку, как вдруг замерла и обернулась. — Лёш, прихвати тот пакет с комода, — бросила она через плечо. — Там документы.

Я оглянулся.

На небольшом комоде у двери и правда стоял пакет — плотный, матерчатый, с логотипом какой-то спортивной команды.

Заглянул внутрь. Бумаги.

Те самые, что вчера были разбросаны по дивану, журнальному столику и полу. Теперь они были аккуратно сложены, рассортированы и перевязаны резинкой.

Похоже, после того как я уснул, или же наутро, она успела навести порядок. Интересно, а ведь, пока я одевался, не заметил вчерашнего бардака. Видимо, в тот момент мысли были заняты совершенно другим, и я просто не обратил внимания.

Взяв увесистый пакет, я вышел следом, и дверь за нами закрылась с тихим, но весомым щелчком. Она вставила и повернула ключ, и мы молча дошли до лифта, вызвали его и так же молча зашли внутрь. Двери сомкнулись, и кабина плавно поползла вниз.

В лифте мы стояли рядом — близко, но не касаясь друг друга. Я смотрел прямо перед собой, но кожей чувствовал её присутствие. Запах её духов заполнял тесное пространство кабины и будто обнимал меня.

На первом этаже она вдруг замерла на секунду. Её рука, уже потянувшаяся к ручке двери, застыла в воздухе. На лице появилось то самое выражение, которое я уже видел вчера, когда она задумалась о чём-то и хотела что-то сказать, но не решалась.

Я сразу напрягся.

Может, она переживает, что нас увидят вместе? — пронеслось в голове. — Всё-таки возраст… и разница ведь заметная. Она — взрослая, статная женщина, начальница. И наверняка у соседей о ней уже сложилось определённое мнение: строгая, недоступная, всегда одна. А тут я — молодой парень, которого никто здесь не знает, выхожу ранним утром вместе с ней.

Если кто-то увидит нас вдвоём, то… Млять, соседи же могут начать распускать слухи. И тогда весь этот её образ — железной леди, женщины, которой никто не смеет перечить, — пошатнется. Из-за меня. Из-за студента в олимпийке и разными носками на ногах.

Но Татьяна ничего не сказала. Она моргнула, тряхнула головой, будто отгоняя непрошеные мысли, и толкнула первую тамбурную дверь. В холле она коротко поприветствовала консьержку — ту самую женщину в очках, что вчера мельком глянула на меня и вернулась к своему журналу. Сегодня она посмотрела внимательнее, но Татьяна уже прошла мимо, прямая, уверенная, и я поспешил за ней, чувствуя себя как-то неуютно.

Через мгновение мы оказались во дворе, где уже вовсю хозяйничало утреннее солнце. Её белая иномарка стояла недалеко от подъезда, поблёскивая чистым сверкающим кузовом.

Татьяна нажала кнопку на ключе, машина приветливо моргнула фарами, и мы сели внутрь. Она сразу же завела двигатель, поправила зеркало заднего вида и плавно выехала со двора.

Первые несколько минут мы ехали молча.

Я смотрел в окно на просыпающийся город и думал о том, как странно всё сложилось.

Теперь… теперь у меня есть женщина, которая готовит мне завтрак. И начальница, которая делает вид, что ничего не было. И обе они являются одной и той же Татьяной.

Я взглянул на неё и, желая хоть что-то сказать, выдал:

— Хорошо, что нам по пути.

— Ага, — хмыкнула она, не отрывая взгляда от дороги. Затем её глаза на секунду опустились, и она вдруг свернула, сказав: — Нужно заправиться.

Пока она возилась с бензобаком, я сидел в машине, где в салоне всё пропахло её духами — теми самыми, древесными, горьковатыми, — и я на мгновение прикрыл глаза, втягивая этот запах, который уже стал почти родным.

Впереди — «Ледовая Корона», — начал размышлять я. — А там — Ирина со своим «я придумала кое-что новенькое», Алиса с её ледяным взглядом, Софья, которая обещала что-то рассказать, и Света, которая, кажется, знает больше всех. И каждая из них — потенциальная проблема. Особенно если я буду продолжать в том же духе.

Через пару минут Татьяна вернулась за руль, и мы снова выехали на дорогу. Но не прошло и десяти минут, как впереди показался плотный поток машин. Пробка. Она замедлилась, потом и вовсе остановилась, и мы замерли в хвосте длинной вереницы автомобилей.