Правдивые истории о войне - Дири Терри - Страница 15

Вторая мировая война была другой. В известном фильме об этой войне приходский священник изложил ее суть так:

— Это не только война солдат в униформе. Это война народа, и он должен биться не только на полях сражений, но и в городах и селах, на заводах и полях, в домах и сердцах мужчин, женщин и детей — всех, кто любит свободу. Мы похоронили наших мертвецов, но мы не забудем их. Они вселят в нас несокрушимую решимость освободить себя и тех, кто придет нам на смену, от тирании и террора, угрожающих нашему существованию. Это народная война. Это наша война. Мы — бойцы.

Бойцами были такие женщины, как Мишель Алэн. Она жила в Бельгии, оккупированной немецкими захватчиками. Вот ее рассказ…

Время: сентябрь 1944 года

Место: Бельгия

Его называли поездом-призраком, и мне кажется, что мы тоже были призраками. Полторы тысячи человек, набитых в вагоны так, что нечем было дышать, — по сотне в каждом. Если бы мы доехали живыми до Германии, нас бы там сразу расстреляли.

Никто не плакал и никто не жаловался. Мы знали, на что шли, когда вступали в ряды Сопротивления и начинали бороться с фашизмом.

— Я согласен умереть, — сказал человечек с голубыми глазами на невинном лице. — Но досадно — нас едва не спасли.

— Не хватило пары часов, — кивнула я. — Самое большее — суток. Американцы и англичане уже рядом.

— Кто-то слышал орудийные залпы, — с готовностью подхватил он. — Они не дальше 20 миль. Пара часов — и мы бы спаслись. Досадно.

— Так вы жалеете, что были в Сопротивлении?

— Что вы! — сказал он. — Лучше умереть, чем жить под Гитлером. Как вам кажется?

— Согласна. Поэтому и я была там. Иногда я казалась себе кошкой, у которой девять жизней. Я столько раз могла умереть, что теперь, когда я твердо знаю, что умру, мне в это как-то не верится.

Пожевав губами, он сказал:

— Я знаю, что нам не следует говорить о работе. Потому что я мог бы, к примеру, оказаться уткой, подсаженной немцами, чтобы выудить ваши тайны. Но если хотите, вы можете говорить со мной обо всем.

— Спасибо, — сказала я. — Но если вы в самом деле стукач, передайте хозяевам, что войну они проиграли. Они могут убить только тело, дух убить они не смогут.

— Это так, — согласился он.

В вагоне поднялась суета, все начали перешептываться:

— Кто-то подпилил тормоза паровоза. Мы не можем двигаться дальше!

— Кто бы мог так подло поступить? — притворно возмутилась какая-то женщина.

— Говорят, что сам машинист!

— Хороший парень, — сказал чей-то голос, и все одобрительно загудели. Пусть смерть отодвигалась ненамного — все равно это было приятно.

— Я работала с Этьеном, — сказала я соседу. — А начала с простого — привозила из Франции поддельные документы для сбитых английских летчиков. Ко мне не было претензий, и однажды Этьен спросил, не хочу ли я работать с ним.

— И вы согласились?

— Не колебалась ни секунды.

— Почему?

Я вздохнула.

— Иногда люди руководствуются странными побуждениями. Мой муж, например, приветствовал нацистский порядок в Бельгии. Он считал его «рациональным» и говорил, что после войны мы будем богаты и счастливы. Я возненавидела мужа! Ну а раз ему нравились нацисты, я решила бороться с ними.

— Должно быть, вы очень рисковали. Работали на Сопротивление, живя в доме сторонника режима.

— Во всяком случае, я знала врага в лицо. А это лучше, чем жить в доме человека, который клянется, что любит Бельгию, а сам тайно предает ее. Так мы потеряли немало друзей.

— Верно, — кивнул сосед.

— Я стала секретарем Этьена. Сначала я печатала прокламации и чертила схемы немецких позиций. Чертежи затем снимали на пленку и отправляли в Англию. Они помогали англичанам бомбить немцев днем, а американцам — ночью.

В вагоне снова зашумели.

— Пригнали новый паровоз. Скоро поедем, — сказал кто-то, вздохнув. Мы замолчали, ожидая толчка. Поезд, однако, стоял.

— Я всегда ожидала ареста. Подъехав однажды на велосипеде к конторе, где мы работали, я увидела черный «ситроен». Он стоял у жилого дома напротив. Его номер был 415–133.

— Гестапо, — сказал человек. — Цифра 415 у них на всех номерах.

— Я не могла развернуться и уехать — офицеры в машине видели меня. Они бы поехали следом. У меня не было выбора. Я слезла с велосипеда и пошла в контору. Я надеялась, они не заметили, как дрожат мои руки.

— Не заметили?

— Нет. Я бросилась наверх и рассказала Этьену о машине. Он сказал: «Сейчас хуже всего — попытаться бежать». Кто-то предложил уходить по одному. Но тогда бы они установили слежку за каждым. Мы решили подождать полчаса и посмотреть, что будет. Через двадцать минут они уехали, и у нас отлегло от сердца. Я почувствовала, что только что прожила одну из своих кошачьих жизней… Но машина вернулась, подъехала к мусорной куче и остановилась, выжидая. И как бы давая понять, что не я кошка, а она. А я — всего лишь мышь, которую она караулит.

— Вас подозревали, — сказал мой собеседник. — Вам надо было сжечь документы.

— Легче сказать, чем сделать. День был теплым и солнечным, — сказала я. — На дым из трубы они бы явились мгновенно.

— Если бы сжечь быстро, они могли бы не успеть.

— Мы сунули бумаги и фотографии в старую чугунную печь. Этьен велел нам вывернуть карманы. Потом мы стали разжигать печь. Она была набита так плотно, что бумага не хотела гореть. Мы вытащили половину документов и повторили попытку. Тогда небо, должно быть, почернело от дыма. Выглянув в окно, я увидела, что машина подъехала ближе. Однако из нее никто не вышел.

— Вы ждали стука в дверь, — сказал мой друг. — Это самое неприятное.

— Стука не было, — сказала я. — Был звонок! Мы похолодели. Мы были уверены, что нас пристрелят на месте. Потом позвонили еще. Этьен сказал: «Гестапо не звонит дважды. Если не открываешь сразу, они врываются и стреляют». Я подошла к дверному глазку и посмотрела. Я не поверила своим глазам. Там стоял мой муж!

— Он донес на вас нацистам?

— Нет, он просто приревновал. Он считал, что я провожу с моим начальником слишком много времени. Ха! Впервые за пять лет мне было его приятно видеть. Я взяла сумку и пошла с ним домой как примерная жена. Гестаповцы, наверное, знали, что он сторонник режима. И они не остановили нас. Я забыла, что прогулка по улице могла быть столь восхитительной. И как чудесно было просто жить!

Мой рассказ был прерван криками за вагонной стеной. Нам передали:

— С новым машинистом несчастье. Ошпарился паром из золотника.

— Опять авария? — спросил чей-то голос.

— Это неспроста, — ответили ему. — Похоже, им не довезти нас до концлагеря.

— Они расстреляют нас здесь, — отозвалась я.

— Не решатся, — сказал парень, сидевший рядом со мной. — На станции есть представители Красного Креста. Любой немец, который выстрелит в нас, будет объявлен военным преступником. После войны их повесят. Немцы знают, что конец близок.

И снова мы сидели, а поезд стоял. Простоял бы еще час-другой — вот все, что нам было нужно!

— Много ли пилотов спаслось с вашей помощью? — спросил человечек.

— Около двадцати. Случалось, мы были на волосок от провала. Однажды мы увидели, как подбитый английский самолет сел на поле. Мы примчались к нему на велосипедах. Но едва мы затащили летчика в сарай, как появились немцы. «Англичанин! Англичанин!» — кричали они. В отчаянии я ткнула рукой в сторону от сарая. Там, вдалеке, лежала куча удобрений белого цвета. Глядя от сарая, ее можно было принять за все, что угодно. «Парашют!» — сказала я. И пока немцы бегали к куче, а потом возвращались назад, мы успели перепрятать летчика.

— Немцы, должно быть, пришли в ярость, — ухмыльнулся мой слушатель.

— Немцы ворвались на ферму, — сказала я, — и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее — там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.