Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ) - Подлунная Тая - Страница 45

— Конечно со мной, — сказала она.

Маркеран посмотрел на меня не как на невесту и не как на человека, которого он хотел убрать с доски, а как на единственного участника процесса, который мог сейчас оказаться у нужной бумаги раньше чужого приказа.

— Я держу зал, — сказал он.

Сзади снова ударил конструкт. Мантия приняла удар. Маркеран не отступил.

— Бегите.

Я побежала.

Глава 42. Эленора в архиве, конструкт у двери

Бежать в корсете — отдельный вид правового унижения.

Тело требует воздуха. Корсет требует приличий. Дедлайн требует, чтобы оба заткнулись и исполняли.

Я бежала.

Коридор распался на помехи. Ковёр, поворот, стражник, нелепая ваза на полке. К пункту седьмому интерьерных решений её я мысленно внесла в отдельное дело о вредительстве интерьера.

За спиной глухо ударило. Потом ещё раз.

Зал держался или Маркеран держался. Разница сейчас была несущественной и от этого хуже.

Печать-юристочка на моей манжете щёлкала зубцами в таком темпе, будто считала не шаги, а нарушения.

— Левее, — сказала она.

Я свернула.

— Откуда ты знаешь?

— Я здесь старше пыли.

— Пыль обидится.

— Пусть подаст жалобу.

Хорошо: если я ещё шутила с Печатью, значит, внутренние органы пока не отправили коллективное уведомление о расторжении.

На повороте к архивному крылу лежал стражник. Живой, слава всем вменяемым параграфам. Он пытался подняться, держась за стену. Щит валялся рядом, треснувший по центру.

— Не за ним, — прохрипел он. — Он уже у двери.

— Лежите.

— Миледи…

— Это приказ свидетеля с Печатью.

Печать щёлкнула для убедительности. Стражник остался лежать. Иногда власть живого воска экономит время лучше любого титула.

Я добежала до внешней двери архива и поняла: мы опоздали. Не окончательно. Как раз на ту мерзкую величину, когда сдаваться ещё нельзя.

Конструкт стоял перед дверью. Без лица, без дыхания, без сомнений. Одна рука уже была в щели между створкой и косяком. Алый след Печати на замке дымился тонкой красной ниткой.

Дверь держала. Конструкт повернул голову к печати. Он видел замок и увидел рабочий механизм защиты.

— Он не слепой, — сказала я.

— Он приказной, — ответила Печать. — Хуже.

Конструкт ударил в дверь. Камень вокруг косяка дрогнул. Но в архиве, где триста лет люди разговаривали с пергаментом шёпотом, даже дрожь камня звучала как непристойность.

Я оглянулась — никого. Только я, Печать и существо, которому объяснили, что оригинал договора важнее всех живых людей в доме.

— Нам внутрь, — сказала я.

— Через него?

— У тебя есть другой вход?

— Служебный.

— Веди.

Печать соскользнула с манжеты на ладонь, потом спрыгнула на каменный пол. Маленький алый круг воска покатился вдоль стены.

Если бы кто-нибудь неделю назад сказал мне, что я буду бежать за говорящей печатью по коридору магического аббатства, спасая брачный договор от конструкта, я бы посоветовала человеку сменить нотариуса и врача.

Сейчас это был просто вторник. Или пятница. Неважно.

Печать остановилась у шкафа с узкими футлярами.

— Здесь.

— Это шкаф.

— Ты юрист. Не верь внешней форме.

Справедливо. Я нащупала край, который раньше показался мне просто стыком дерева. Надавила. Ничего.

Снаружи конструкт снова ударил в дверь. Алый след на замке вспыхнул. Печать зашипела.

— Не туда. Ниже.

Я надавила ниже и шкаф отъехал на ладонь. Дальше пришлось втиснуться боком.

Корсет выразил письменное несогласие. Я проигнорировала.

Служебный ход был узким, пыльным и оскорбительно тёмным. За стеной снова ударило. Потом посыпалась каменная крошка. Первая дверь проигрывала.

— Быстрее, — сказала Печать.

— Я сейчас официально бегу через мебель.

— Мебель переживёт.

— А я?

— Посмотрим по итогам.

Утешение от артефакта, триста семьдесят лет опыта. Надо будет потом оставить отзыв.

Мы выскочили уже внутри архива, сбоку от главного прохода.

Зал выглядел не как место, которое мы подготовили, а как место, которое начало ждать удара. Писцов не было, и это было хорошо. Смотрителя тоже, ещё лучше. Опись лежала на столе, придавленная каменным грузом. Печатью отмеченные точки на дверях и косяках светились слабо-красным, и от этого архив казался не защищённым, а раненым.

У внешней двери что-то треснуло. Замок. Печать резко остановилась.

— Первая держать не будет.

— Сколько?

— Мало.

Отличная единица измерения.

Внесём в реестр: один «мало» равен времени, за которое попаданка в корсете должна добраться до внутреннего хранилища, забрать живой брачный договор и не умереть.

Я побежала к дальней стене. За шкаф, в каменный коридор, к серебряной пластине.

Печать прыгнула на пластину раньше меня.

— Открывай.

— Я?

— Ты.

— Я не знаю формулы.

— Формула знает тебя.

К пункту седьмому все мистические инструкции, оформленные как загадки.

Снаружи первая дверь архива наконец сдалась. Грохот прокатился по полкам. Где-то упал футляр. Свитки внутри зашуршали так, будто весь архив одновременно втянул воздух.

Конструкт вошёл. Тяжёлый шаг. Пауза. Ещё шаг. Он не искал. Его вели.

— Эленора, — сказала Печать.

Без «юристочка».

Это ударило сильнее.

Я положила ладонь на серебряную пластину. Холод, потом укол: не настоящий, а память укола.

Кровь у алтаря. Свиток. Печать. Пункт двадцать один-четыре. Семьдесят два часа, которые перестали быть сроком и стали тиканьем с последствиями вне права.

Пластина дрогнула.

— Я Старший толкователь, — сказала я.

Голос сорвался, плохо. Я повторила.

— Я Старший толкователь спорного договора. Открыть хранилище для защиты оригинала.

Серебряные прожилки вспыхнули не ярко, а деловито.

Вот это я понимала. Дверь открылась. Печать прыгнула мне на манжету.

— Внутрь.

Мы вошли, и дверь закрылась за нами сама, но не полностью: щель осталась. Плохо, а времени нет.

Во внутреннем хранилище было холодно и слишком тихо, как в помещении, где документы пережили больше людей, чем обязаны помнить.

Свиток лежал в нише.

Живой брачный договор: мой юридический кошмар, моё дело, мой единственный вещественный аргумент против людей, которые считали меня заменяемой строкой.

Я подошла. Снаружи конструкт ударил во вторую дверь. Ещё ближе.

Серебро пластины звякнуло. Печать зашипела.

— Бери.

Я протянула руки. Свиток открыл глаз на этот раз не притворяясь.

Смотрел прямо. Документы вообще не должны смотреть с таким ожиданием. Это портит рабочую дистанцию.

— Не время, — сказала я ему. — У нас выемка с применением грубой силы.

Край пергамента дрогнул. Если это была обида, пусть выскажет её после выживания.

Свиток оказался теплее, чем раньше. И тяжелее. Или это руки наконец поняли, что держат не бумагу.

Я прижала его к груди как своё доказательство. Снаружи вторая дверь треснула. Печать сорвалась с манжеты и встала на край свитка.

— Я кусну первого, кто войдёт.

— Если это конструкт?

— Особенно если конструкт.

— Если Дриан?

Печать щёлкнула медленно зубцами.

— Тогда сначала послушаем, как он врёт.

Вторая дверь ударилась внутрь и не открылась, но серебряные прожилки по пластине погасли на треть. Ещё удар — и щель стала шире.

Я отступила к дальней стене, свиток прижат к груди, Печать на нём, сердце где-то в горле, где ему юридически не полагалось находиться.

На третьем ударе дверь не сломалась. Она открылась от формулы, произнесённой снаружи ровно, тихо, без нажима, архивным голосом.

Конструкт первым не вошёл. Он стоял за спиной человека, как инструмент, который уже выполнил черновую работу и теперь ждёт правки.

В дверях внутреннего хранилища стоял Дриан Эйт-Мэррус: аккуратный, сухой, серый, совершенно не похожий на человека, который только что атаковал аббатство через чужие руки.