Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ) - Подлунная Тая - Страница 23

Иногда юридическая точность — это не щит, а плохая привычка прятаться за словарь.

— Вы ненавидите меня? — спросила она.

Я могла ответить правильно.

«Нет». Красиво, мягко, с видом женщины, которая выше бытовой мстительности и готова к сестринскому просветлению.

Иск вам в карман. Я была недоспавшей, злой, живой и слишком хорошо понимала, что эта девятнадцатилетняя девочка молчала, пока меня в этом теле пытались отправить в пункт 21.4.

— Я пока не знаю, что именно чувствую, — сказала я.

Аврелия опустила взгляд.

— Это честно.

— Не всегда полезно.

— Тётя говорила, честность полезна только тем, у кого есть власть.

Я взяла перо. Слишком спокойно.

Вот оно. Место, где разговор мог уйти в человека. В тётю, в годы, в то, как девочку учили жить без собственной воли. Место, где надо было спросить: «А вы сами как думаете?»

Я записала: «Свидетель Аврелия Лидская подтверждает добровольную готовность дать показания».

Профессионал включился мягко, без щелчка.

— Аврелия, я задам вопросы. Вы отвечаете только то, что знаете лично. Не догадки. Не слова тёти как факт, если вы сами не видели. Если не помните — говорите «не помню».

— Хорошо.

— Когда тётя впервые сказала вам, что брак Эленоры с лордом Эйтом может быть «исправлен»?

— За неделю до свадьбы.

Перо пошло по бумаге.

— Дословно?

— «Старшая опять забирает то, что могло бы защитить нас обеих. Но есть люди, которые умеют исправлять несправедливые договоры».

— Люди — кто?

— Лорд Дриан. Потом ещё один. Тётя сказала — учитель.

Печать клацнула громче.

Я не подняла глаз.

— Вы видели этого человека?

— Один раз. В кабинете тёти. Он стоял у окна.

— Имя?

— Нет.

— Возраст?

— Старше лорда Дриана. Или просто усталый.

Я записала формулировку дословно. Возраст из этого не вытащишь. Страх — да. Аврелия запомнила не годы, а то, как человек стоял у окна.

— Руки?

Аврелия сглотнула.

— Пятно. Здесь.

Она коснулась основания большого пальца на правой руке.

— Он говорил с вами?

— Нет, только c тётей. Потом лорд Дриан сказал мне в коридоре, что я должна молчать, если хочу, чтобы всё кончилось правильно.

— Что значит «правильно»?

— Эленора не будет мучиться. Тётя получит деньги. Меня выдадут замуж.

— За кого?

— Не сказали.

— Дриан упоминал дочь?

Аврелия моргнула.

— Один раз. Он сказал тете: «У меня тоже есть дочь. Поэтому я знаю, когда девочку надо выводить из-под чужой власти». Я не поняла.

Юрист во мне положил фразу про дочь отдельно. Не всё в деле надо сразу трогать руками, особенно когда они уже в чернилах.

— Вы знали о пункте двадцать один-четыре?

— Нет.

— Знали, что Эленора может умереть?

Аврелия долго молчала. Перо зависло над строкой. Печать перестала клацать.

— Тётя сказала, что старшая сторона будет устранена из договора, — произнесла Аврелия. — Не человек. Сторона.

Я записала: Свидетель слышала формулировку “старшая сторона будет устранена из договора”.

Рука не дрогнула. Проклятая рука.

— Что вы поняли из этих слов?

— Что Эленоры не будет.

— Вы сообщили кому-нибудь?

— Нет.

— Почему?

— Тётя сказала, что если я скажу, Эленора всё равно меня не выберет.

Чётко и без оправдания.

Аврелия почти не защищалась, и протокол от этого становился чище. Хорошо для дела. Мерзко для человека за столом.

Второй лист съехал к краю стола. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Я поправила его, чтобы строка подписи стояла ровно.

Аврелия следила за этим движением.

— Вы подтверждаете, что молчали о подготовке подмены брачного договора, потому что тётя Аделина Лидская убедила вас, что это защитит ваши интересы?

— Да.

— Вы подтверждаете, что лорд Дриан Эйт-Мэррус знал о вашем молчании и использовал его?

— Да.

— Вы подтверждаете, что неизвестный мужчина, названный тётей «учителем», присутствовал при обсуждении?

— Да.

— Вы готовы подписать это признание?

— Да.

Печать тихо съехала ближе к листу. Я развернула протокол к Аврелии.

— Прочитайте.

Она читала медленно. Потом взяла перо.

Пальцы были белыми.

Подпись вышла ровная.

Слишком ровная для девятнадцатилетней девочки, которая только что внесла себя в дело против тёти, Дриана и собственного молчания.

Печать щёлкнула и поставила маленький оттиск у края листа. Свидетельство принято. Доказательство закреплено. Работа сделана.

Я посыпала чернила песком, стряхнула лишнее, сложила листы в правильном порядке.

Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой не понадобился. Какая экономия.

Аврелия сидела всё так же, глядя в стол.

— Я хотела не смерти Эленоры, — произнесла она.

Я завязала ленту на папке.

— Я хотела, чтобы хоть один раз выбор сделали в её пользу. Тётя сказала — это и есть выбор в её пользу.

Папка легла под мою ладонь ровно.

— Вы можете объяснить мне, что я сделала?

Я открыла рот и не нашла правильную формулировку. Печать на краю стола не издала ни звука.

— Протокол будет передан лорду Эйту, — всё что смогла произнесла я. — Вас не вернут к тёте до решения арбитра.

Глава 23. Коридор, запоздалое осознание, маленький личный ад

Я шла быстро не разбирая пути. Папка с протоколом лежала под рукой ровно, сухо и правильно. В ней было всё, что требовалось делу: даты, имена, формулировки, подпись, оттиск Печати, упоминание учителя, пятно на правой руке, фраза Дриана про дочь.

Протокол был хороший. Такой кладёшь на стол арбитру, и дело сразу выглядит приличнее. Всем легче дышать, кроме человека, который поставил подпись.

Я свернула в левый коридор, потом в правый, потом ещё раз куда-то, где стены стали темнее, окна уже, а воздух пахнул бумагой, холодным камнем и архивной пылью. Архивное крыло. Отлично. Ноги принесли меня туда, где человеческое принято хранить в папках. Очень символично, Эленора.

Печать на манжете молчала. Не предлагала кусать тётю, Дриана, ордер, судьбу и некачественный почерк. Просто держалась на запястье тёплым тяжёлым кругом.

Я прошла мимо двух стеллажей, мимо закрытой двери с табличкой, мимо узкой ниши со скамьёй. Где-то вдалеке звучали шаги. Просто дом жил, потому что дома, в отличие от людей, плохо понимают, что в одном из их коридоров у кого-то сейчас трескается внутренняя несущая конструкция.

Я дошла до окна и остановилась. За стеклом был внутренний двор. Серое утро. Мокрые плиты. Кусты, аккуратно подстриженные так, будто у них тоже имелся устав.

В стекле отражалась Эленора Лидская. Тёмно-русые волосы, серые глаза, лицо приличной знатной леди. После ночи и допроса лицо выглядело почти рабочим: бледное, собранное, с той самой складкой между бровями, которая в прошлой жизни обычно означала «сейчас кто-то перестанет врать».

Очень полезное лицо.

Очень чужое.

И тут меня догнало.

Не мысль.

Не вывод.

Не красивое прозрение с музыкой и светом из окна.

Просто фраза Аврелии, которую я в комнате положила рядом с папкой и не открыла:

«Вы можете объяснить мне, что я сделала?»

Я закрыла глаза. Не помогло — перед глазами всё равно стоял лист. Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой.

Край второго листа съехал на миллиметр. Я поправила. Чтобы было ровно. Чтобы строка подписи стояла там, где ей положено.

Чтобы девятнадцатилетняя девочка, которая всю ночь не спала, удобно внесла себя в дело против тёти, Дриана, неизвестного учителя и собственного молчания.

Чтобы мне было удобнее ломать. Воздух застрял где-то под рёбрами. Корсет тут был ни при чём. К пункту седьмому корсеты. Не всё можно списать на бельё.

Я только что дожала ребёнка.

Нет. Не ребёнка. Девятнадцать лет. Совершеннолетняя. Свидетель. Лицо, располагающее сведениями.