Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ) - Подлунная Тая - Страница 20

Маркеран взял другой лист.

— Вы хотите доступ к храмовым реестрам.

— К храмовым, к спискам адептов при доме Эйт за последние десять лет, к журналам входа в архив, если они существуют, и к отметкам о заверении приказов на конструктов.

— Они существуют.

— Как замечательно. Значит, мне не придётся их изобретать, чтобы потом самой же опровергать.

Он начал писать распоряжение. Быстро и ровно. Без красивых завитков, от которых документ начинает выглядеть как брачное предложение старому шкафу. Почерк у Маркерана был сухой и почти злой в своей читаемости.

— Доступ на ваше имя, — сказал он. — В сопровождении моего секретаря или капитана Ренса. Без вывоза оригиналов. Снимать копии можно. Делать выписки — можно. Сверять через Печать — можно, если она согласится.

Печать промолчала.

— Согласится, — сказала я.

Маркеран на секунду посмотрел на мою манжету.

— Это не приказ?

— Нет. Нахальная гипотеза, основанная на предыдущем поведении объекта.

Печать нагрелась ещё сильнее. Вот теперь точно одобрила.

Или оскорбилась. С восковыми юристами граница тонкая.

Маркеран поставил подпись.

— Оставшиеся часы, — сказал он. — Первое: Аврелия под защитой. Второе: Аделина изолирована от неё и от любых посетителей, кроме допущенных мною. Третье: вы сверяете храмовые реестры по Эстеру Кору и всем адептам с именами на «Э», связанным с домом Эйт. Четвёртое: я поднимаю старые распоряжения Дриана за последние три года.

— Почему три?

— Дольше — архивная экспедиция. Ближе — он мог зачистить.

— А за три года не мог?

— Мог. Но если он чистил всё, то оставил след чистки.

Я посмотрела на него с новым профессиональным уважением.

След чистки. Прекрасное выражение. Почти поэтическое, если считать поэзией бухгалтерскую смерть преступника.

Печать на манжете деловито шевельнулась. — К протоколу подошьём.

— Пятое, — добавила я. — Проверить, кто знал, что Аврелия может заговорить.

— Тётя. Дриан. Вы. Я. Кухонная прислуга по косвенным признакам.

— И учитель, если он следит за ходом дела.

Маркеран не возразил. Он отложил перо.

— Дриан сегодня проиграл публично.

— Он не из тех, кто признаёт проигрыш?

— Он из тех, кто меняет форму документа.

Очень сухо, точно и очень неутешительно.

Я вдруг вспомнила зал, его спокойное лицо, гладкие фразы, ту вежливость, с которой он пытался превратить меня в вещь, пригодную к освидетельствованию. Дриан не пришёл бы с ножом. Зачем, если можно прислать бумагу, где каждый всего лишь исполняет, а меня уже выносят по процедуре.

В моём мире это называлось «все действовали в рамках полномочий». Здесь, подозреваю, тоже. Только свечи дороже.

— Тогда шестое, — сказала я. — Если ночью появится бумага, которая выглядит законно, но пахнет Дрианом, меня не будить после того, как меня вынесут.

Маркеран посмотрел прямо.

— Вас не вынесут.

Сказал не как обещание. Как распоряжение, уже доведённое до исполнителей. И вот этому я верила.

Не человеку вообще. Не мужчине с тяжёлым титулом и удобной привычкой оказываться рядом с правильным документом. А конкретному процессуальному слову: если Маркеран Эйт сказал «не вынесут», значит, где-то уже возникнет стражник, журнал, запрет, запись и ещё три скучных препятствия, на которых ломаются чужие красивые планы.

Господи, я взрослею в ужасную сторону. Я поймала себя на мерзкой мысли: правильно поставленный стражник иногда красивее букета.

Дверь открылась без стука. Капитан Ренс вернулся так же тихо, как ушёл.

— Госпожа Аврелия размещена. Плакала. Сопротивления не оказала. Просила передать: хлеб она не съела.

Я закрыла глаза на один короткий вдох.

— Пусть оставит на столе, — сказала я. — Это тоже допустимое использование хлеба.

Капитан впервые посмотрел на меня не как на предмет охраны, а как на сложный юридический случай.

— Передам.

Маркеран подписал ещё один лист и отдал ему.

— Удвоить стражу у гостевого крыла до рассвета. Документы, предъявленные от имени лорда Мэрруса, принимать только через меня.

Капитан ушёл и в комнате стало тише. Печать на манжете наконец едва слышно щёлкнула — не зубцами, скорее внутренним краем. Одно сухое «принято», если переводить с воскового на человеческий.

— Она одобряет, — сказала я.

— Вас или приказ?

— Надеюсь, приказ. Меня она одобряет нестабильно и с комментариями.

Маркеран убрал листы в папку.

— Идите спать, госпожа Лидская.

— Это тоже приказ?

— Рабочая рекомендация. Завтра вы будете читать реестры, в которых кто-то очень старался не оставить смысла.

— Значит, я почти дома.

Он не спросил, где это — дома. И я была ему за это благодарна. У двери Маркеран остановился. Рука легла на ручку, но он не открыл сразу.

— Дриан подделает что-нибудь к утру, — сказал он. — Я знаю его тридцать лет. Когда принесут ордер, будите меня до второй строки

Глава 20. Ночь, подделка ордера, контратака

Меня разбудили не криком.

Крик хотя бы честен. Крик сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо». А вежливый стук в предрассветной темноте сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо, но мы уже оформили это на бланке».

Я открыла глаза.

Комната была тёмной, холодной и чужой ровно настолько, чтобы мозг первые три секунды пытался найти московскую квартиру, телефон на тумбочке и нормальную причину не вставать.

Не нашёл.

Зато нашёл корсет на стуле, живую печать на манжете и память о Маркеране у двери: «Дриан подделает что-нибудь к утру».

Параграф тебя задери, лорд Эйт. Уточнение оказалось пророческим.

— Госпожа Лидская, — донёсся из-за двери голос стражника. — Прошу не выходить. У нас предъявлен ордер.

Я села. Печать на манжете, лежавшей рядом на столике, резко щёлкнула зубцами.

— Кусать? — тоненько спросила она.

— Пока читать.

— Скучно.

— Зато законно.

Я накинула халат поверх ночной рубашки, сунула руки в рукава и успела пожалеть о трёх вещах: что не спала в платье, что не спала в сапогах и что вообще спала. Настоящий юрист, видимо, должен храниться вертикально, с пером в руке и печатью наготове.

Но природа слабее канцелярии. Я подошла к двери.

— Кто предъявил?

— Стража лорда Мэрруса. Ордер на принудительное медицинское освидетельствование.

Сон вылетел из головы так быстро, будто его тоже вывезли по ордеру. Печать нагрелась на запястье.

— Не открывайте полностью, — велела я. — Только щель. Документ — мне. Людей — за порогом.

Пауза.

За дверью кто-то тихо кашлянул. Судя по звуку, не наш стражник. Чужой. Тот самый представитель «мы просто исполняем».

О, как я любила эту категорию.

«Мы просто исполняем» — это любимый родственник любой подлости. Не родной, конечно. Но на семейных праздниках сидит рядом.

Дверь приоткрылась на ладонь. В щель просунули сложенный лист с восковой печатью. Я взяла его двумя пальцами. Печать на манжете вытянулась к документу всем своим круглым телом.

— Не кусать, — предупредила я.

— Он сам пахнет.

— Знаю. Но сначала протокол.

Чужой стражник за дверью произнёс:

— Госпожа обязана проследовать немедленно. Ордер заверен.

— Госпожа сейчас читает, — отрезала я.

— В ордере указано: «без промедления».

— В моей голове указано: «сначала посмотреть, кто решил вывезти меня в халате».

Наш стражник у двери, кажется, перестал дышать. Я развернула лист.

Почерк был красивый. Слишком красивый для документа, который собирался испортить мне утро. Ровные строки, аккуратная формула, оттиск арбитра внизу. Если смотреть издали — законность. Если близко — очень дорогая попытка накинуть на меня мешок.

Ордер пришёл ровно тогда, когда должен был прийти документ, рассчитанный не на закон, а на недосып. Я прочитала первую строку, вторую, дату. Потом формулу полномочий.