Ревизор: возвращение в СССР 62 (СИ) - Винтеркей Серж - Страница 24

Благополучно замдекана дождался. Зашли в кабинет, тут же ей парочку упаковок итальянских колготок подарил. Она расцвела, а потом тут же сказала:

– Паша, ну вот, хоть что-то хорошее есть, из-за того, что ты в Италию ездил. Подарок такой хороший для меня привез! Но минусов от твоей поездки, к сожалению, больше.

Судя по началу нашего разговора, явно какие-то неприятности появились у меня из-за моей поездки. И Эмма Эдуардовна тут же к ним и перешла:

– Тут, Паша, уже неделю бегает по твою душу такой деятель, Бляхин Виталий Степанович. Аспирант и ассистент кафедры экономической теории. Знаешь такого?

– Впервые слышу, – честно сказал я.

– Точно? – нахмурила брови она.

– Правда, Эмма Эдуардовна. Без понятия, кто это.

– Тогда точно все плохо, раз это не сведение личных счетов. Бляхин этот бегает в поисках любой негативной информации по поводу тебя. И явно все это связано с партсобранием, на котором тебя в коммунисты должны принять, или отказать тебе. Видишь, Паша, верно я тебе говорила, что не надо тебе ехать в твою Италию…

– Но тогда бы колготок не было, – пошутил я.

Но Эмма Эдуардовна только с упреком на меня посмотрела, мол, не та ситуация, когда шутить надо. А дальше рассказала про то, с кем Бляхин конкретно беседовал, и особо мне понравилось, прямо за душу тронуло, как те два доцента отреагировали, которым я случайно дорогу перешел. Молодцы, очень достойно поступили. Вот это я понимаю, люди с академической этикой! Никаких оснований любить меня у них не имеется. Более того, из-за того, что меня ректор в последний момент в эту поездку в ГДР впихнул, они не смогли там вдвоем отдохнуть, как планировали.

Но тем не менее, когда Бляхин по мою душу к ним пришел, в попытке какой-то компромат на меня нарыть, послали его глубоко и далеко. Еще и Эмму Эдуардовну по этому поводу предупредили.

Когда я такие случаи вижу, это возрождает у меня веру в человечество. Потому что, к сожалению, много и других случаев, когда люди себя совершенно иначе ведут. Примерно так, как Бляхин от них и ожидал. Небось, удивился очень, увидев, что никто не хочет у него на поводу идти и помочь столкнуть ближнего в яму…

– Так что делать-то будем, Паша? – спросила меня Эмма Эдуардовна. – Прямо хоть рассмотрение твоего вопроса на апрель переноси. Можно, в принципе, об этом с Гусевым переговорить. А за это время попытаться выяснить, что за ситуация вокруг тебя складывается. Я тут пыталась аккуратно справки навести, но так пока все еще и непонятно, по чьему указанию Бляхин бегает. Явно же он не сам это придумал. Тем более ты сейчас подтвердил, что с ним лично не знаком и какой-то личной вражды он к тебе в силу этого испытывать не может.

Разве что зависть его гложет. Ты на виду. Всякие неудачники всегда тем, кто на виду и у кого все хорошо, завидуют, иначе они не могут. Но чтобы так обзавидоваться, увидев твою статью в газете, или послушав выступление по радио, и начать бегать, компромат на тебя собирая, вот в это я не верю, – сказала Эмма Эдуардовна.

– Да я и сам не верю, – признался я.

Ясно, что на кого-то Бляхин этот явно работает. А не борется, пытаясь восстановить вселенскую справедливость, нарушенную тем, что я слишком молод, чтобы статьи в «Труде» публиковать.

И я даже догадывался, по чьему поручению он бегает… Но говорить Эмме Эдуардовне про Кулакова я по-прежнему не собирался. Перепугаю ее до смерти такими новостями, и она перестанет меня поддерживать. Женщина она хорошая, но ввязаться в конфликт с членом Политбюро явно не готова. Нечего на неприятности самостоятельно напрашиваться.

– Я тут по рекомендации Гриши кое-какие шаги предприняла, – неожиданно сказала замдекана.

– Какого Гриши? – удивленно спросил я.

И тут Эмма Эдуардовна смутилась.

– Григория Гончарова, соседа твоего. – поправив волосы, сказала она.

– А, Гончарова, – понял я причину смущения.

Похоже, все у них закрутилось, завертелось после того знакомства на моем дне рождения. Что же, любопытно. И даже более того – я очень рад. Родьке мама нужна, а если у них так далеко дело зайдет, то мать из Эммы Эдуардовна для него должна получиться на загляденье. Педагог, все же, да еще, как я уже заметил, всегда готова помочь другим. Что уж тогда говорить про ребенка любимого человека. Родька у нее точно с первого раза в МГУ поступит, никуда не денется… И даже если своих мозгов не хватит, то при должности Эммы Эдуардовны приемная комиссия точно Родьке навстречу пойдет… А если Гаврилина и дальше карьеру будет также успешно делать, и еще вырастет в иерархии МГУ к тому времени, то даже и побежит…

– Вот он мне некоторые вещи интересные и посоветовал. – продолжила замдекана, преодолев смущение.

– И какие именно? – полюбопытствовал я.

– Предложил, чтобы к Бляхину подошел человек от меня, якобы из тех, кто тебя не любит. Соврал ему, что видел тебя пьяным как раз в середине той недели, когда ты был в Японии. Да еще и возмутился, что это за поведение такое для кандидата в члены партии! Бляхин, по идее, не должен такой компромат упустить, тут же его вывалит на партсобрании. А ты тут же встанешь и полностью эти измышления опровергнешь. Мол, в эти даты за рубежом был, так что никак не мог пьяным на улице в Москве находиться. И это яркое свидетельство того, что все, что Бляхин про тебя говорит, чистой воды клевета.

Я слушал, и у меня глаза круглыми становились от удивления. Ну, Гриша, ну придумал!

– Но все же как-то я не решилась без согласования с тобой в дело эту комбинацию запускать… – к моему огромному облегчению, сказала замдекана.

Фух! Напугала! Так все изложила вначале, что создалось впечатление, что она уже так и поступила, как Гриша советовал.

– Не-не-не, не надо, Эмма Эдуардовна, такую вот «комбинацию» запускать ни в коем случае, – тут же замахал я руками. – Вы же знаете, как слухи распространяются. Не важно уже, делал ли в действительности что-то плохое, или про тебя просто напраслину говорили. Кто-то недослушает, не так поймет, и слух потом годами будет ходить, что я пьяным по улицам Москвы брожу. И всем плевать будет, опровергал я это с доказательствами или не опровергал. Мне такое счастье совершенно ни к чему.

– И я также подумала, Паша, что на партсобрании-то это будет выигрышно смотреться, а вот потом слухи пойдут гулять, что пьяным тебя видели. – со вздохом сказала замдекана. – Так что не стала с этим связываться. Но другой Гришин совет я все же уже использовала.

– А какой был второй совет? – спросил я.

– Да собрать информацию про этого Бляхина. Все, что можно. Так-то я и сама знала, что аспирант он неудачливый. А теперь уже точно в этом убедилась. Не будет у него в срок диссертация представлена, судя по всему. Говорят, что человек он желчный, вечно всем недоволен, считает, что его, всего такого умного и хорошего, зажимают.

Но увы, что-то такого, чтобы можно было его сразу в негативном свете выставить, к сожалению, не нашлось. Жене не изменяет, пьянок в общежитии не устраивает. В общем, бесталанный, вечно всем недовольный, но каких-либо заведомо нехороших вещей не делает, не считая этой беготни по поводу тебя.

– Жаль, но ожидаемо, – кивнул я. – Знаю я таких… Мелкие пакостники…

– Так что, Паша, мы со всем этим будем делать? – спросила Эмма Эдуардовна. – Отложим, пока не удастся выяснить, кто против тебя интригует, твой вопрос на апрель? Или все же пойдешь на мартовское заседание с ним?

– Нет, откладывать ничего не будем, – помотал я головой.

Да, какой мне смысл откладывать? Неужели Кулаков, если это он интригу против меня ведет, успокоится за апрель? Скорее, побольше компромата против меня соберет. Но вслух, конечно, другое сказал:

– К чему дополнительные сомнения в головах членов партсобрания вселять неожиданным переносом без веской причины моего вопроса на апрель? Повестку уже, наверное, все видели мартовскую. Слухи пойдут, что у меня какой-то непорядок и я опасаюсь идти на партсобрание. И вот тогда уже, когда в апреле Бляхин выползет со своими претензиями, к ним внимательно станут прислушиваться.