Письмо Мерлину (ЛП) - Госс Теодора - Страница 2

Энджи пошла в школу при Башнях, рядом с тем, что некогда было общественным центром: в ту пору там обретались бомжи, слишком больные или наркозависимые, чтобы подать заявку на FlexCare или получить кредит на жильё, ну или какую-то другую социалку; стараниями Делайлы, которая их закодировала в моем флексбэндовском браслете, все это обычно работало, кроме периодов, когда интернет вырубался. На северной стороне никогда нельзя было полагаться на работу браслета или планшетника Энджи. Мне только исполнилось семнадцать, я бросила школу и стала подрабатывать официанткой в ресторане на южной стороне, там в конце каждой недели платили наличкой, хотя к тому моменту федеральное правительство в Чикаго дошло до ручки, и вряд ли налоговики на такое обратили бы внимание. В Огайо активничали сецессионисты, убежденные, что лучше было бы северным штатам отколоться и присоединиться к Канаде, образовав Североамериканский Союз.

Тебе что-нибудь из этого знакомо? Ты из моей катастрофы или из иной? Так много их было, по словам Хронографистки. Человечество, говорил ее сухой, отрывистый, прецизионный голос, наделено безграничным аппетитом к самоуничтожению. Детали утомительно однообразны: войны, глад, мор.

В конце концов я пала жертвой мора, не помогли ежегодные вакцинации. Я проверяла, чтобы нам с Энджи кололи всё, что в очередном году предлагалось по правительственным программам, и неважно, чьего производства: все знали, что индийские вакцины лучшие, но после голода немногие могли их раздобыть. В общем, Черная Пятнашка того сезона выдалась особо заразной. Ее занесли с поставками бананов из ЮАСШ — в Эквадоре особенно скверная вспышка случилась. Сначала она ударила по Восточному побережью — Виргиния, Кентукки, Теннесси, везде на побережье Каролинского залива, потом двинулась вглубь страны. Стоило мне начать кашлять и почувствовать проблемы с дыханием, как я поняла, что врач мне не понадобится, да и не могла бы я себе его позволить. Мы понимали, что покажет рентген: красноречивые черные пятна в легких. Я ушла в спальню, где умерли мои родители, закрыла дверь и приказала Энджи не открывать. Я больше ничего не могла для нее сделать.

Но настала ночь, когда я, заходясь в убийственном приступе кашля, услышала, что дверь открывается. Я уж собиралась прикрикнуть на Энджи, велеть ей держаться от меня подальше, а это вошла Делайла Уотсон. Она вошла и села на край моего матраса.

— Джанель, — сказала она, — я перерегистрировала FlexCare и жилье на имя твоей сестры. Ты через двадцать четыре часа уже умрешь. Спасти мир не хочешь?

Как рассказать историю любви, не скатываясь в подражание старинным голливудским фильмам, снятым до Сан-Андреасского землетрясения, особенно если прожита эта история уже раз двадцать-тридцать? Мои воспоминания как палимпсест: наша с Артуром первая прогулка в яблоневой роще Камельярда после обручения, вторая, третья. Всякий раз немного отличается, каждая времялиния немного разнится. Это все равно что играть роль в пьесе, требующей постоянной импровизации, хотя пьеса была моей жизнью, жизнью Гвиневеры, которую я похитила.

— Леди, — говорил он, — вправду ли желаете вы со мною обручиться? Ведомо мне, что король, отец ваш, так велит, однако не желал бы я обручения вопреки вашей воле.

Прости, если я буду переводить с раннесредневекового англского, который еще английским не назовешь, на язык, понятный лишь тебе и мне. К тому времени, когда на нем станут говорить во всем мире, эта грубая бумага, сделанная монахинями из битого льна для хозяйственных записей, уже давно распадется. Уцелеют лишь пергаментные кодексы монахов. Я отдаю себе отчет, что в моей передаче это похоже на скверное подражание Шекспиру. (Пару раз была я Анной Хатауэй. Какое облегчение не изменять мужу.)

— О да, ваше высочество, — говорила я, или что-нибудь в этом роде. — Таково и мое желание…

Поцеловать тебя снова после стольких лет разлуки. Конечно, я в первый раз так не думала. Я знала только свою роль, свои обязанности в этом прекрасном теле девушки, подростка.

Как я в него влюбилась, в моего супруга? В те ранние корнуолльские дни этого не происходило. Я все еще играла роль, которую мне предназначил огромный компьютер, если это был он, в Темпоральной Обсерватории — золотистые струны тянутся вверх, каждая представляет времялинию. Струны, нити, провода, не знаю, как их назвать. Потоки информации уходят все выше и выше, вся информация с каждой времялинии тянется все выше до тех пор, пока человечеству удается выживать, потом они темнеют, когда информация пропадает. Когда человечество опять самоуничтожилось. Каждая струна, каждая, кроме одной — той единственной, которая вытягивается сквозь мрак. Финальная времялиния человечества.

В первый раз я кукушкой недолго проработала. Наверное, то было лишь пятое мое задание. Лишь пятая моя попытка немного растянуть времялинию. Все мои роли — молодые женщины, вероятно, потому, что Хронографистка считает их более удобными мне. С той поры я играла много ролей во множестве эпох — как вообще посчитать, сколько мне теперь лет спустя столько жизней? Но моей лучшей ролью остается Гвиневера. Я ее отыгрываю мастерски, чтобы меня снова послали назад.

Мое подвенечное платье вышивали три мастерицы из Корнуолла, словно три богини судьбы, и на его подготовку ушло два месяца. Его покрывали стилизованные цветки — лилии знаменуют чистоту, а розы означают любовь. Ничего подобного ему никогда еще не видывали в Корнуолле, и некоторые фрейлины шептались, что стиль его скорее франкский. Пока мы стояли в ожидании подписи моего отца под брачным соглашением, я видела отражение собственной красоты в глазах Артура. Он в ту пору еще в меня не влюбился: в принцессу Корнуолла — возможно, однако не в меня.

В нашу брачную ночь я осознала, что король-то немногим опытней меня. В конце концов, он до этого в основном пытался выжить, будучи бастардом Утера, и затем консолидировал королевство. Ему всего двадцать три, но выглядел старше. Он сражался в битвах и возглавлял людей. Не было у него времени на прелести. Пришлось их совместно отыскивать и создавать.

Вечерами, сиживая у очага в Камелоте, он говаривать будет так:

— Гвини, расскажи мне историю, что-нибудь корнское. Сказку или про великанов что-то.

Я потянусь в ее память или припомню что-то сама из баз данных Последней Библиотеки, где изучала все, что было доступно по истории Британии VI века; порой я не нахожу разницы. Где мой разум, а где ее сознание? И расскажу ему историю. На середине рассказа он смежит веки, утомленный бесконечными хлопотами урегулирования склок разных фракций королевства. Я стану гладить его по волосам, по лбу, пробегусь пальцем по носу. В десятый, в пятнадцатый раз буду размышлять: Вспомни это, когда станут тебя уверять, будто я неверна. Вспоминай меня такой, когда наш мир разлетится в щепы.

Я помню нашу беседу в Камелоте. Бароны совсем от рук отбились, склонные драться друг с другом, а про сопротивление саксам на юге, как Артуру бы хотелось, и думать позабыли. Он понимал, какую угрозу это несет: наемники, которых там поселили римляне, регулярно вторгались в королевство Артура. Попробуй тут ему скажи, что настанет день, когда англы и саксы станут совместно биться с французами.

— Ступай к народу, — сказала я.

Он озадаченно взглянул на меня.

— Ступай и поговори с людьми напрямую. Как поступали римские сенаторы.

Мерлин, я тебе признательна за классическое образование, которое ты ему дал. Я увидела, как вспыхивают идеей его глаза: можно в обход баронов и их склок обратиться напрямую к людям! Такой подход сделался краеугольным камнем его дипломатии. Ты же помнишь, это ранее средневековье, феодализм еще не слишком утвердился. Британия по-прежнему — остров свободных людей, у которых свое мнение, пускай и догматичное. Если сумеет повести народ за собой, не останется баронам ничего, кроме как следовать за ним.

Временами он отводит пряди с моего лба и смотрит на меня с такой любовью, что мне кажется, будто я сейчас утону в его глазах.