Представь нас (ЛП) - Гоинс Молли - Страница 10

Стоит шагнуть в гостиную, как раздается оглушительный стук в дверь, и до меня мгновенно доходит: Адам. Я ведь сбежала, не обронив ни слова, и напрочь забыла отписаться, что добралась в целости и сохранности. Сейчас он устроит головомойку!

Стук повторяется, еще громче, и я распахиваю дверь, уже заготовив извинения:

— Адам, мне так жа... Уилл?

Что он здесь делает? И почему так смотрит?

Встрепенувшись, точно после какого-то системного сбоя, Уилл бормочет:

— Я... эм, просто хотел убедиться, что ты нормально добралась.

— Ты же сам меня привез. Головой об шлагбаум в подземном гараже приложился, что ли?

С его губ неожиданно срывается негромкий смешок.

— Да нет, просто сообразил, что умчался раньше, чем ты зашла в подъезд.

— Оу, — других слов нет. Меня редко можно застать врасплох, но подобного поворота уж точно не ожидала.

— Вижу, ты отлично справилась, — его губы кривит лукавая ухмылка, пока Уилл окидывает взглядом мою фигуру. — Толстовка тебе идет, Калли.

Я опускаю глаза, отчаянно пытаясь скрыть вспыхнувший румянец: он ведь прекрасно понял, что я натянула ее заново, благо джинсов уже нет. Когда же наконец поднимаю голову, готовая выпалить первое пришедшее на ум оправдание, Уилл заходит к себе в квартиру.

Твою ж мать, твою ж мать...

Глава 7Калли



Следующим утром толстовку Уилла я так и не надеваю. Как бы заманчиво ни звучали подобные мысли, жизненно необходимо очертить границы. Правда, все утро я только и делаю, что мечтаю снова закутаться в ее тепло: как раз выдался один из тех дней, когда раздражает абсолютно любая вещь. Одежда кажется колючей и чужой, но я-то понимаю: разум просто зациклился на вчерашнем. Да, Уилл застукал меня, пусть и вышло неловко, но Боже, до чего же приятно было ловить на себе его оценивающий взгляд.

Я прокручиваю воспоминания часами, и если в собственном устройстве ума бесит куча вещей, то на первом месте прочно обосновалась полная неспособность подавлять сиюминутные порывы. Именно из-за этой импульсивности я и оказалась в нынешнем скверном положении.

— Каллиопа Рейер, я даже слов подобрать не могу, чтобы выразить свое разочарование. Фотограф в бейсбольном клубе! — от яростного отцовского голоса, гремящего из динамика, я невольно морщусь.

Прекрасно ведь знала: сначала нужно посмотреть, кто звонит, но я витала в облаках, завороженная мыслями о толстовке Уилла. Телефон разрывался – я и ответила на автомате. Включила громкую связь, пока стряпаю рамен, классический обед в стиле «нищая, но гордая».

— Пап, пожалуйста, дай...

— И узнать об этом от его семьи?! Ты издеваешься? Как могла так поступить?

Я зажимаю пальцами переносицу, толком не понимая, пытаюсь ли унять подступающую головную боль или сдержать слезы. Невыносимо слышать то, что сыплется из отцовских уст. Больно осознавать, что разочаровала его, но та жизнь, которую он мне навязывает, в конечном счете, просто погубит душу.

— Пап, если бы ты просто выслушал...

— Нет, это ты меня послушай, Каллиопа. Я сквозь пальцы смотрел на твои капризы и беготню вслед за братцем-неудачником. Хватит. У тебя есть время до среды, чтобы оказаться дома.

Глаза щиплет от слез, но я упрямо сглатываю их. Так продолжалось всегда: «Каллиопа, сделай то», «Каллиопа, сиди смирно», «Каллиопа, Каллиопа, Каллиопа!» Терпеть не могу собственное имя.

До позорного краха отношений с бывшим подобные жестокие слова и требования заставили бы меня сломаться. Я бы сделала все, что велят, лишь бы сохранить видимость мира, но возвращаться к прежнему кошмару не намерена. По крайней мере, без какого-то шага навстречу с их стороны. Хоть бы намекнули, что способны понять мою точку зрения... Неужели так трудно?

— Пап, я не вернусь домой, — сглотнув подступивший к горлу ком, я делаю глубокий вдох.

Так и вижу перед собой картину: великий Харрисон Рейер лишился дара речи от выходок собственных отпрысков. Словно по часам, я мысленно считаю до пяти.

— Каллиопа Элизабет Рейер, ты вернешься домой! — гремит он. — Надоело, что вечно позоришь нашу фамилию. Что ты, что братец. После всего, что я сделал, вот твоя благодарность? Так относишься к собственной семье?

Я пытаюсь сморгнуть слезы, но прекрасно понимаю: бороться бессмысленно. Закрываю лицо руками, пока из динамика продолжает литься безжалостный поток обвинений.

— Ты просто неблагодарная паршивка! Наверняка шляешься с какими-нибудь шлю...

Звонок обрывается как раз на тех словах, которые, к счастью, больше не услышу, вот только отключила телефон не я...

Медленно подняв глаза, я сталкиваюсь с ошеломленным взглядом Адама, сжимающего в руке телефон. Я даже не услышала, как он вошел: должно быть, опять оставила дверь незапертой.

— Обещаю, я буду прилежнее запирать дверь, — шмыгаю я, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Адам со вздохом качает головой.

— Калли.

— Я... — толком не знаю, как объяснить происходящее. Адам прервал всякие контакты с родителями сразу после того, как его отобрали в низшую лигу. Отец никогда не повышал на меня голос – вплоть до того дня, когда брат съехал.

Старший брат крепко сжимает меня в медвежьих объятиях, и я, честно говоря, даже не вспомню, когда меня так обнимали в последний раз. Настоящие, искренние объятия, в которых можно выплакать душу.

— Я ничего такого не сделала, Адам. Клянусь, — всхлипываю я.

— Знаю, Калли, знаю, — и он действительно знает. В детстве Адаму сполна доставалось от отцовских словесных оплеух, да и не только их. Не виню брата за то, что ему и в голову не приходило, будто следующей мишенью стану я. Когда Адам уехал, ему было девятнадцать, а мне только-только исполнилось двенадцать. В то время все еще оставалась «папиной дочкой».

— Он часто так с тобой разговаривает? — я открываю было рот, собираясь ответить, но брат опережает. — Впрочем, я и сам знаю ответ. Черт возьми, Калли, так вот почему ты переехала?

Адам ходил вокруг да около заветного вопроса с той самой секунды, как я постучалась в дверь. Уж не знаю, боялся ли он спросить напрямую или просто слишком сильно терзало чувство вины за то, что в свое время меня оставил.

Полностью вычеркнув родителей из жизни, со мной он связь поддерживал. Но о семье мы не заговаривали никогда. Точка.

— Отчасти, — и я нисколько не лгу. Каждый разговор с родителями все ближе подводил к опасной черте. Как ни странно, не их нападки стали той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Наконец разомкнув объятия, Адам кладет ладони мне на плечи и заглядывает прямо в глаза.

— Больше никогда не отвечай на его звонки, Калли. Не разговаривай с этим человеком. Вообще забудь об их существовании.

— Но они же наши родители, Адам...

— Биологически – бесспорно. Но можно ли назвать родителями тех, кому на собственных детей плевать с высокой колокольни? Нет, — он слегка встряхивает меня за плечи, пока по щекам катятся слезы. — Но мне ты небезразлична, и я тебе говорю: вычеркни.

Я понимаю: Адам прав. За те несколько месяцев, что мы не общаемся, душевных бурь в жизни изрядно поубавилось. Больше не просыпаюсь по утрам с ощущением, будто я полное ничтожество, однако втайне все еще надеюсь на чудо – вдруг когда-нибудь они захотят выслушать. Порой безумно хочется встряхнуть отца и закричать: «Пожалуйста, выслушай, удели мне всего пять минут!»

— Обещай, Калли.

Я медленно киваю.

— Обещаю.

— Вот и ладно, — отпустив мои плечи, он снова вздыхает. — Я вообще-то пришел разузнать о планах на День благодарения. Теперь-то точно знаю, чем ты заниматься не будешь.

— Угу, — утирая слезы со щек, я пытаюсь прогнать гнетущее чувство неуверенности в себе. До отцовского звонка так и не решила окончательно, ехать ли на праздники домой. Подобные торжества в доме Рейеров неизменно обставлялись с особым размахом: наступала пора поить и кормить по высшему разряду богачей да влиятельных политиков.