Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 52

По близости, рядом с пятью срубами поднимались столько же домов. Между домами уже прокладывались мощённые улицы. У колодца бабы полоскали бельё, у крайнего сруба артельные подводили венцы. Стройка жила своей жизнью.

Первым делом я наведался к Фёдору.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался он. — А мы тебя к концу недели ждали.

— Планы поменялись, — я спешился и пожал ему руку. — Собирайся-ка ты, друг мой, обратно в Москву. Великий князь головой приложился. Само по себе ничего страшного, но присмотр нужен. Неделю, может, дней десять. Будешь при нём.

Фёдор кивнул, ни о чём лишнем не спрашивая.

— Инна! — крикнул он в дом. — Собирай короб! Едем в Москву!

Из сеней выглянула Инна, всплеснула руками, увидев меня.

— Дмитрий! Рада тебя видеть! Что случилось? — я быстро объяснил ей, и она, позвав холопку, наказала ей собирать Свету. Я же напомнил ей, про Шуйскую, и она пообещала обязательно заехать.

В этот момент из дома, выскочила Света, уцепилась за материнский подол, но увидев меня, подняв руки, побежала ко мне.

— Дя! — воскликнула она.

— Привет, невеста, — поднял я её на руки. Дочка у них росла в мать, темноволосая, с таким же наглым взглядом.

— Вот ни к кому на руки кроме нас не лезет, а тебя увидит сразу же просится, — сказала Инна.

— Я просто неотразимый, — вскинул я подбородок.

— Ага, и скромный, — сказала Инна. После чего забрала дочь, пошла собираться.

Оставшись с Федором один, спросил у него как дела. Он сказал, что начали обживаться, но пока мы не переехали скучновато. Да и учеников пока селить негде. Поэтому придётся часто наведываться в Москву. На это я ему сказал, что зимой лес заготовим, а по весне поставим большой дом, для обучения с классами, а при нём поставим общий дом.

— К вечеру будете готовы? — спросил я.

— Будем, — заверил Фёдор. — А ты пока куда?

— А я пока постреляю. — И перед тем, как уйти, попросил послать мужиков за Доброславом, который тоже был где-то здесь.

* * *

Пистолет ждал меня в оружейной клети, завёрнутый в промасленную холстину.

Красивая всё-таки вещь получилась. Тёмное ореховое ложе, отполированное до маслянистого блеска. Ствол длиной в полторы пяди, кованный из тигельной стали и высверленный на малом станке, собранном по образцу пушечного, только с другим воротом.

Но главное пряталось внутри.

Кремнёвый замок. Курок с зажатым в губках кремнём… огниво, полка с крышкой, которая сдвигалась сама при спуске. Мы с Доброславом долго бились над этим. Вся хитрость была в пружине: обычное железо либо ломалось, особенно при перепадах температуры, либо садилось за месяц, и курок начинал бить слабо. Пружина из тигельной стали держала звонко удар. Из десяти спусков искру теперь давали восемь, а то и девять. Для этого века — почти чудо.

Дальше — нарезы.

Внутри ствола, по всей его длине, винтом шли четыре неглубокие канавки. Резец для их протяжки Доброслав ломал раз двадцать, прежде чем мы подобрали и сталь, и угол. Зачем эти канавки нужны, здесь не понимал никто, кроме меня, и объяснять я не собирался. А смысл простой. Круглая пуля из гладкого ствола… в общем, никогда не попадёшь куда целился. Нарезы же закручивали пулю вокруг своей оси, и пуля шла прямо!

Плата за это — скорость заряжания. Пулю, обёрнутую в промасленный лоскут, приходится вгонять шомполом с усилием, чтобы она врезалась в нарезы. Полминуты на выстрел, и это если руки не трясутся. Но в бою второго раза может и не быть.

По сути, это оружие одного выстрела. Зато какого!

Я отмерил порох из натруски, засыпал в ствол, обернул пулю лоскутом, вогнал шомполом. Подсыпал мелкого пороха на полку, прикрыл крышкой. Взвёл курок.

Доску для стрельбы мне уже поставили — сосновую, в дюйм толщиной, с намалёванным углём кругом в две ладони.

Двадцать шагов.

Я поднял пистолет на вытянутой руке, выдохнул и плавно потянул спуск. Курок щёлкнул, искры брызнули на полку, полыхнуло, и следом ударил ствол, выплюнув сизый клуб дыма.

В круге, чуть правее середины, чернела дыра.

Я перезарядил и выстрелил ещё дважды. Обе пули легли в круг, одна почти впритирку к первой. На двадцати шагах пистолет клал пулю туда, куда я смотрел.

Тридцать шагов.

Три выстрела, три дыры в доске. Разброс с две ладони, все в пределах человеческой груди. Вот с такого расстояния пуля, выпущенная из гладкого ствола, уже начала бы косить.

Потом было пятьдесят*.

Для пистолета этого века, дистанция из области небылиц. Я велел поставить доску в рост человека и расстрелял десяток зарядов, не торопясь, промеряя каждый выстрел.

Семь попаданий из десяти. Три пули мимо… при этом две легли по краю, но вышли за края очерченной мишени, в которую я целился. Одна ушла в молоко. Но семь из десяти на пятидесяти шагах! А бой такой, что пуля прошивала дюймовую доску насквозь и вязла во второй, поставленной позади.

(От авторов: нарезные стволы появились в XVI веке (примерно в 1500–1515 годах). Идея была в том, чтобы винтовые канавки в стволе придавали пуле вращение — это стабилизировало её в полёте и повышало кучность и дальность по сравнению с гладкоствольными аналогами. Но технология была примитивной, нарезы часто делали вручную, их шаг и глубина варьировались, а сама пуля по-прежнему загонялась в ствол с усилием (часто с помощью молотка и шомпола), что не способствовало идеальной обтюрации (герметичности) и стабильному выстрелу.) Нарезные пистолеты того времени (16 века) давали прицельную стрельбу на 100 — 150 шагов (примерно 75–110 метров), а гладкоствольные — лишь на 25–50 шагов (18–35 метров). Мы же взяли пока самые нижние показатели, потому что это первый образец, и технологию Гг будет ещё оттачивать.)

Доброслав, наблюдавший за стрельбой с лавки, к десятому выстрелу не выдержал и подошёл.

— Давай посмотрим, ничего ли не сломалось.

Я протянул ему пистолет. Он принял его и повертел, щёлкнул крышкой полки.

— Восемь искр из десяти давеча было, — сообщил он. — А на этой неделе замочник наш пружину перекалил, две штуки в брак ушло. — Дмитрий, ты мне вот что скажи. Сколько их всего надобно?

— Для начала — на каждого курмышского воина, — не задумываясь ответил я.

Он присвистнул. Счёту, как и грамоте, Доброславу пришлось обучиться. И сейчас я следил за тем, как у него шевелятся губы, считая сколько понадобится штук и времени.

— На это же уйдут годы… — подытожил он. — Мы сейчас две штуки в месяц собираем, и то если замки идут без брака. Ствол высверлить — день, нарезы протянуть — три, и каждый пятый резец в слом. А замок вообще отдельный разговор.

— Мы только начали их делать. Но постепенно сможем мастерить их быстрее. Поставим отдельную замочную мастерскую, здесь, в Александрийске. Подбери замочнику двух подручных, из наших, проверенных, и начинай натаскивать.

— А если кто из подручных однажды сбежит с секретом? — прищурился он.

— А это уже забота не твоя, — сказал я. — На то у меня Некрас с его людьми хлеб едят. Да и, надеюсь, по весне Глав вернётся… — И чуть тише добавил: — И Лёва.

Доброслав покивал.

Я снова взял пистолет у Доброслава.

По сути, в руке у меня лежала вещь, опередившая своё время лет на сто. А по совести, на все сто пятьдесят. Кремнёвый замок Европа доведёт до ума только к началу семнадцатого века. Нарезные стволы появятся раньше, уже скоро, но ещё пару столетий останутся дорогой охотничьей забавой для князей. А тут и то и другое разом, в одном стволе, да ещё на тигельной стали.

Эти пистолеты получат все курмышские воины. Каждый. Получат со службой, как саблю и бронь, безо всякой платы. Но за утерю, понятно, не боевую, виновный вылетит из дружины с позором, в тот же день и без разговоров. Жестоко? Возможно. Только я слишком хорошо представлял, как это бывает.

Один заложит ствол ростовщику, второй проиграл, у третьего «украли», и через год мой пистолет всплывает где-нибудь в Риге на торгу, а через пять лет ганзейский мастер, поковырявшись в замке, начинает делать такие же.