Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 41

— Ну что, — поднялся я из-за стола. — Наш черёд. Иван, Ильдар, вы с нами? Доиграете завтра.

Возражений не последовало. Против бани в этом веке вообще редко возражают.

До бани добирались перебежками, накинув кафтаны на головы. Ливень не ослаб нисколечко, двор превратился в сплошную лужу, и в предбанник мы ввалились мокрые, будто уже помылись.

Парней мы пропарили первыми. Я лично прошёлся веником по Ивану, потом по Ильдару, выгоняя из обоих дорожную усталость. Держались оба стойко и только после второго захода я выставил их в предбанник, велел одеваться и отправил в дом.

— Иван, — окликнул я уже в дверях. — Передай княгине, что дождь льёт как из ведра и до утра не уймётся. Я предлагаю всем гостям остаться у меня ночевать. Незачем по такой погоде возки гонять.

— Передам! — крикнул Иван, и парней смыло в дождь.

То же предложение я сделал Шуйскому с Олельковичем. Оба согласились без раздумий, Алексей и вовсе обрадовался. Везти беременную жену под ливнем ему хотелось меньше всего. Я прикинул комнаты и порадовался, что дом перестроили с размахом и разместить всех с удобством места хватало, ещё и оставалось.

Вскоре нам принесли пива и вяленой рыбы. Мы расселись в предбаннике, распаренные и разомлевшие, и разговор сам собой свернул на политику. Только говорили не про Русь и не про Литву. Осторожничали оба… и я, и Олелькович, каждый по своим причинам. Зато Европу перемывали без стеснения, благо война осман с Венецией втягивала в себя страну за страной, и новостей оттуда шло много.

— Негропонте-то пал, слыхали? — Олелькович оторвал полоску рыбы. — Считай, лучшую свою крепость на море Венеция потеряла. Да и Албания уже под османами прогнулась.

— Я слышал, что на море венецианцы пока держатся, — заметил Шуйский и покосился на меня.

Я сделал вид, что занят пивом. Про то, чьи пушки стоят на венецианских галерах, знали в этом предбаннике все. И все понимали, что вслух об этом говорить не стоит.

— Держатся, — согласился литвин. — Но вот недавнее поражение Мехмеда показало силу христианского мира.

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

— Кстати, о том сражении, — сказал я. — Купцы болтают, будто командовал там даже не Цепеш, а какой-то барон из германских земель. Гюнтер фон Вальдбранд, кажется. Слышал про такого, князь?

— Слышал? — Олелькович хмыкнул и отставил кружку. — Я его видел, Дмитрий.

Я аккуратно поставил своё пиво на лавку.

— Где? Когда?

— Год назад. Сопровождал Казимира на съезд в германские земли, в Регенсбург. Дела там были чешские, про корону для королевича, тебе это неинтересно. Герцог Альбрехт прибыл со свитой, и барон этот при нём состоял. Мы дня четыре под одной крышей столовались.

— И каков он? О чём говорили?

Олелькович посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— А занятно выходит, — сказал он. — Барон ведь тогда тоже про тебя расспрашивал.

Глава 18

— Про меня?

— Да. Его интересовало всё, что мне известно. — Олелькевич сделал глоток пива из кружки, продолжил. — Он расспрашивал про Москву про боярство, про тех, кто властью недоволен, и всё в таком роде. Про тебя. — сказал он и выразительно посмотрел в мою сторону. — Но дело в том, что я тогда тебя в глаза не видел, знал по слухам, так сказать, через третьи руки. Так что не волнуйся, Дмитрий, ничего я ему сказать не мог, потому что знать мне было нечего.

— А что было дальше? — спросил я.

— А ничего, — ответил Олелькевич. — После он быстро потерял ко мне интерес и сославшись на дела покинул моё общество.

Олелькович ненадолго задумался. Потом спросил в лоб.

— Вы знакомы? И почему мне кажется, что неприязнь у вас взаимная?

— Тебе показалось, — попытался отмахнуться я.

— Может, и показалось, — легко согласился князь.

Но по глазам было видно, что он не поверил мне ни на грош.

— А рассказать можешь, какой он? — попросил я. — Просто любопытно, что за человек османов бьёт.

— Умный, — сказал Олелькович подумав. — Очень умный. И в меру хитрый. У герцога он в большом почёте, недавно взял за себя его дочь. И если слухи не врут, Павел в Риме готов даровать Альбрехту корону над германскими землями. Сам понимаешь, кто в этом случае встанет за троном.

— Он уже всё взял под контроль? — тут же спросил Шуйский.

— Да, — просто ответил литвин. — Двор, казну, войско. Тесть без него шагу не ступает. И мы с Казимиром, к слову, сходимся в одном, что рано или поздно этот барон начнёт смотреть на соседей. Своей земли ему станет мало. Такие люди, как он, мне кажется, не умеют довольствоваться малым.

Я кивнул и глотнул пива, чтобы занять руки.

— Дмитрий Григорьевич? — окликнул меня Олелькович. — Ты где витаешь?

— Прикидываю, сколько твой Казимир согласился бы платить за спокойные западные рубежи, — соврал я, и литвин рассмеялся, поняв, что это шутка.

— А что в Париже? — спросил я, уводя разговор в сторону.

— Не знаю, — Олелькович пожал плечами. — Париж от нас далеко. Людовик с бургундцем грызётся, ему не до османов и не до Венеции. Королевство сильное, спору нет, людное и богатое, но смотрит оно нынче не на восход, а на Бургундию. А нам, честно скажу, ближние соседи спать не дают крепче дальних. Большая Орда с Крымом заботят. Вильн куда больше, чем все французские дела вместе взятые.

(От авторов: В Париже в это время сидит Людовик XI, король, которого потомки прозовут Всемирным пауком. Он ведёт бесконечную тяжбу с Карлом Смелым Бургундским, плетёт союзы и скупает людей, и до восточных дел ему в самом деле нет никакого дела. Пока нет.)

— Разумно, — согласился я. — Ну а в главной войне кто верх возьмёт, как мыслишь? Осман или Венеция?

— Венеция, — сказал Олелькович. — Деньги решают. У дожей золота столько, что они могут флот терять и заново строить хоть каждый год.

— Деньги решают до какого-то предела, — не согласился я. — А дальше решают люди. У Мехмеда подданных впятеро больше, казна не пустеет, и больших войн он ещё не проигрывал. Венеция навоюется, посчитает убытки и купит мир. Заодно и союзников своих продаст, с них станется.

— Мрачно смотришь, Дмитрий Григорьевич.

— Трезво, — сказал я. — Это разные вещи, хотя выглядят одинаково.

Шуйский, слушавший нас вполуха, зевнул во всю пасть и хлопнул ладонями по коленям.

— Так, у нас пиво стынет, а вы Европу делите. Она без нас как-нибудь до утра достоит. Пошли в парную.

Возражений не нашлось. Мы забрали веники и пошли.

POV

Мария Борисовна вернулась из бани в отведённую ей комнату, позволила Дуне расчесать и убрать волосы, отдохнула у тёплой стены. А когда почувствовала, что мысли улеглись, велела служанкам сходить вниз.

— Позовите ко мне Олену. Кузнецову дочь, что при детях ходит. Скажите, Великая княгиня говорить с ней желает.

Время она выбрала со всей возможной точностью. Дмитрий сидел в бане и просидит там ещё долго, мужчины из парной быстро не выходят. Мальчишки в доме, но им не до взрослых. Лучшего часа для разговора с глазу на глаз можно было не ждать.

Сам разговор она обдумала ещё в парной. В её жизни хватало препятствий, и почти все они рано или поздно убирались с дороги. Кузнецова дочь не выглядела сложным случаем. Девка без рода, без защиты, без прав. Предложить ей столько, чтобы отказ выглядел безумием, и подпереть предложение угрозой, чтобы безумие не выглядело соблазнительным. Простая работа.

Отчего же тогда, ожидая её, Мария Борисовна дважды поймала себя на том, что расхаживает по комнате? Этого она предпочла не выяснять.

Олена вошла тихо, поклонилась от порога и застыла, глядя в пол.

Мария Борисовна рассматривала её, не торопясь начинать. Ей было любопытно, и она честно себе в этом призналась.