Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 37

Пропела труба, и лес вдалеке ожил. Трещотки, крик, собачий лай. Мы ждали.

И дождались.

Вскоре послышался треск, будто через чащу ломился обоз. Я вгляделся в заросли и увидел, как качаются вершины молодых берёзок, а под ними прёт бурая туша.

Огромный лось, горбоносый, с лопатами рогов.

— Товьсь! — скомандовал я. — Все разом! Ждём, когда выскочит на чистое пол!

Тут уже было не до охотничьих церемоний с первой стрелой для князя. Такая туша, раздразнённая гоном, опаснее секача. Луки поднялись по всей линии. Богдан вскинул арбалет, лук он при всём желании не удержал бы. С тремя уцелевшими пальцами на правой руке тетиву не потянешь.

Лось вылетел из зарослей шагах в двадцати пяти от нас.

— «Огромный!» — пронеслась у меня мысль.

— Бей!

Ударили из всего, что было. Стрелы, болты… промазать на такой дистанции было практически невозможно, и зверь разом стал похож на ежа. Другой бы лёг на месте, а этот пробежал ещё с полсотни метров на одной ярости, потом передние ноги подломились, он взревел и рухнул на бок, почти сразу затих.

Некоторое время над полем висела тишина. Потом Иван шумно выдохнул, а Ильдар что-то восхищённо пробормотал по-своему.

Мы подъехали. Вблизи лось оказался ещё здоровее, чем на бегу. Пудов двадцать пять-тридцать* живого веса, никак не меньше (почти полтонны).

— Думаю, этого лося на всех сегодняшних приезжих хватит, — сказал я и повернулся к Богдану. — Ты хорошо постарался.

Его болт торчал у зверя под лопаткой и, скорее всего, достал до сердца.

— Благодарю, — Богдан слегка поклонился.

Иван, услышав, как я хвалю сотника, завозился в седле. Видно было, что ему тоже хочется сказать что-то весомое. И он нашёл способ.

— Держи, — Иван вытянул из ножен свой кинжал и протянул рукоятью вперёд. — Это тебе мой дар.

Богдан за подарком не потянулся. Сначала посмотрел на меня. Правильно посмотрел. Дары от князей… штука с двойным дном, и брать их без хозяйского слова мой сотник не спешил.

— Благодарю, Великий князь, — Богдан принял кинжал и поклонился уже в пояс.

Иван расцвёл. А я отметил про себя, что жест вышел княжеский, вовремя и по делу.

Ко второму крылу мы подъехали победителями. Там похвастаться было нечем. На линию выскочило два зайца, и взять удалось одного, да и того снял Ратмир. Даже Иве в этот раз удача не улыбнулась, о чём красноречиво говорило её надутое лицо.

Зато весть о лосе примирила всех с действительностью. Иван тут же подлетел к матери и принялся расписывать, как зверь ломился через лес и как мы били всем крылом.

Через минуту к Богдану прискакали двое загонщиков. Пять коз ушло через болото, доложили они. Если сделать небольшой крюк и обойти низиной, можно попробовать выкурить их на чистое поле.

Мария Борисовна услышала и отрицательно качнула головой.

— Не нужно. Мяса добыто вдоволь, а остальная живность пусть живёт.

На том и порешили, и колонна развернулась к стану.

Дорога шла полем, широко, и в какой-то момент мы с Марией Борисовной оказались стремя в стремя, одни. Шуйский с Олельковичем приотстали и разговорились о своём, судя по жестам, о конях.

— Ну что, — негромко произнесла она, глядя перед собой. — Оказалось, не всё так страшно?

— Маш, не начинай, а. Ты же знаешь, почему я не хотел сближаться с тобой.

— Ну уж нет, Дмитрий, — она повернула голову, и глаза у неё блеснули. — Я столько лет добивалась тебя, что пока не отведу душу, не успокоюсь. Тем более… — на её щеках проступил румянец, — никогда бы не подумала, что ты такой умелый окажешься.

Я усмехнулся. Где-то внутри эго довольно замурлыкало и принялось нашёптывать, какой я молодец.

— Я не показал и трети своих умений, — сказал я самым будничным тоном. — Так что учиться тебе ещё и учиться.

Надо было видеть её лицо. Великая княгиня… женщина, перед которой иные бояре подбирают слова… сидела в седле с приоткрытым ртом. Обескураженная и ошеломлённая моей наглостью.

— Ну, знаешь! — прошипела она наконец, ударила лошадь пятками и ушла вперёд, всем видом давая понять, что ехать рядом со мной не желает.

Я ухмыльнулся ей в спину. Маша привыкла повелевать. Привыкла, что последнее слово в любом разговоре остаётся за ней, хоть в тронном зале, хоть в шатре. А тут я нагло перехватил инициативу, и её это выбило из колеи.

— «Ничего… — подумал я. — Пусть привыкает, что со мной эти правила не работают!»

В лагерь мы вернулись к полудню, успели передохнуть и переодеться. А потом на тракте показались первые телеги, и понеслось.

Гости съезжались весело, семьями, с чадами и домочадцами. Прибыл Холмский, Данила Дмитриевич, с женой и целым выводком. Следом Бельские, Святослав Алексеевич сам правил передним возком. Подтянулся Ощера с семейством, за ним потянулись дворы поменьше. Бледных, понятно, не было, тесть с Ярославом сидели в Нижнем Новгороде. И как только зима возьмёт своё, я отправлю детей к ним в гости.

Столы поставили длинными рядами под открытым небом, благо погода держалась. Лось пошёл на вертела целиком, оставшиеся со вчерашнего дня туши косуль порубили в котлы и на угли. Из Москвы привезли гусляров с дударями, следом вывалилась ватага скоморохов в тряпичных колпаках. Учёного медведя, о котором мечтал Шуйский, так и не сыскали, о чём Алексей сокрушался.

Пир начался засветло и набирал ход. Здравицы в честь Великой княгини, в честь Ивана, добывшего вчера козла, в честь удачной охоты. Я ел, пил в меру, наблюдал за происходящим.

Опыт не подвёл.

Первым подсел Бельский. Издалека начал: про руку, которую я ему спас, про то, что добро он помнит. Потом плавно съехал на то, что дочь у него растёт, шестнадцатый год пошёл, красавица и рукодельница, и что дом Бельских для меня всегда открыт. Я поблагодарил, сослался на траур и дела. Он покивал с пониманием, но по глазам было видно, что заход этот у него в списке далеко не последний.

Вторым пришёл Ощера. Этот церемоний разводить не стал. У него, оказывается, имелась племянница, и приданое за ней он расписал мне так подробно, будто зачитывал купчую грамоту. Всё-таки Мария Борисовна приняла правильное решение, назначив его после Сурской дуги главой Дьячего приказа.

Деревеньки, угодья, серебро. Я слушал и давился смехом. Даже сватовство Ощера вёл, как торг.

— Подумай, Дмитрий Григорьевич, — закончил он. — Союз наших домов обоим на пользу.

— Подумаю, Василий Иванович, — пообещал я, твёрдо зная, что думать не буду.

Третьим, к моему удивлению, оказался Холмский. Данила Дмитриевич подошёл с кубком, глянул на меня с прищуром и произнёс.

— А у меня, боярин, свояченица есть. Вдовая, собой хороша, нравом кроткая… — он выдержал паузу и хмыкнул в бороду. — Что, и мне откажешь?

— И тебе откажу, — улыбнулся я.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласился он. — Я, признаться, для порядка спросил. Чтобы никто не подумал, что я породниться с тобой не хочу. Сам же знаешь, что глупые головы могут понапридумывать.

Я рассмеялся.

— Знаешь, может, мне вредность проявить, и посмотреть на твою свояченицу?

Холмский повернулся, но быстро понял, что я шучу.

Досмеяться нам не дали. Над столами поднялась Мария Борисовна.

— Дмитрий Григорьевич, — голос её прозвенел над пиром. — Уважь свою княгиню. Пойдём танцевать.

За столами стало ощутимо тише.

Отказать я не мог при всём желании. Поднялся, поклонился и вышел с ней на утоптанную площадку перед столами, где до этого кувыркались скоморохи.

Гусляры грянули плясовую, дудари подхватили, и мы пошли.

Тому, кто вырос на фильмах про балы, здешние танцы показались бы насмешкой. Никаких объятий, никаких рук на талии. Мария Борисовна плыла по кругу, мелко перебирая ногами под подолом, поводя плечами, а я шёл рядом и чуть позади, притопывая в лад. На сходах мы кланялись друг другу. Касание дозволялось одно — кончики пальцев, да и то на переходе, когда я вёл её через круг. Всё остальное… глазами.