Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 31

И начала рисовать.

— Кстати, — сказал я Взыскателю, поскольку пауза висела, а молча смотреть, как шестилетка дожимает представителя мироздания по прайсу, у меня не хватало никакого педагогического образования. — Раз у нас вечер выдачи. За мной, кроме долга, ничего не числится? А то я в вашей бухгалтерии человек новый, порядков не знаю.

— Числится. — Оконечность нырнула в портфель. — Незакрытое имущество в мире исхода. Живое. Одна единица. Возвращается при окончательном расчёте.

— Живое? У меня в той жизни из имущества были микроскоп в рассрочку и три диссертации. Из них живой была максимум одна, и то спорно.

Взыскатель достал из портфеля банку.

Литровую. Стеклянную. С продавленной жестяной крышкой в дырочках. Я узнал её раньше, чем разглядел содержимое, потому что дырочки в этой крышке я протыкал сам. Гвоздём. В позапрошлом году, когда образец Ж-22 приехал ко мне с полевой станции именно в этой таре, и до вивария его нужно было в чём-то донести живым. А на боку банки, поверх старого инвентарного номера, была аккуратно приклеена бумажная наклейка «Федя» — та самая, со стенки его клетки. Кто-то там, в разрушенной лаборатории, отклеил бирку и переклеил на тару. Имущество должно ехать с биркой. Опись есть опись.

В банке сидел Федя.

Сонорская жаба, образец Ж-22. Бурый, мокрый, недовольный переездом. Он сидел в банке, полной чужого межмирового воздуха, и смотрел на меня сквозь стекло тем самым взглядом — взглядом существа, которое давно разочаровалось в человечестве, но во мне разочаровалось особенно и лично.

— Федя, — сказал я.

Федя моргнул с видом «а кто же ещё, скотина».

— Единица привязана к вам служебной пометкой, — сказал Взыскатель. — Мир не любит незакрытых обязательств. Он их доносит до места. Распишитесь в получении.

— Я обещал его вскрыть, — честно сказал я, принимая банку. — Последнее, что он от меня слышал: «ты следующий».

— Значит, обязательство не закрыто. Тем более возвращается.

Стекло было тёплым — не Федя тёплый, стекло, нагретое переходом. Федя завозился и квакнул. И вот тут я чуть не выронил банку — не от неожиданности, от восторга. Квак вышел ниже положенного сонорской жабе на добрую октаву, с раздвоенным призвуком, будто в горле у Феди завёлся второй, маленький и глубоко обиженный Федя. Час в межмировом воздухе. Час в среде, для которой земная биохимия — вольная интерпретация. Что у него теперь в кожных железах, я не знал, и от этого незнания у меня зудели руки.

— Хозяин смотрит на жабу тем лицом, — доложил Млякс с плеча.

— Каким?

— С которого всё начинается.

— Я просто наблюдаю.

— Ты голубя тоже «просто наблюдал». Где теперь голубь?

— Голубь жив. Меня всосало раньше. Это, к твоему сведению, единственное вскрытие в моей карьере, которое сорвал лично бог, — и я до сих пор не решил, засчитывать его как неудачу или как рецензию.

— В опись внесу «намерение сохранено», — отозвался Зузлик, не поднимая головы от книги.

— Жаба некрасивая, — сообщила Соня снизу, не отрываясь от рисунка. — Но пусть живёт. Куся тоже некрасивая, а живёт.

Взыскатель развернул ко мне лист с долгом и подвинул. Рядом сама собой возникла ложечка с чернилами.

— Погашаете?

Две тысячи пятьсот. Чёрным по серому. У меня на балансе — четыре четыреста сорок восемь, заработанные за одну ночь погрузочно-разгрузочного грабежа. Одно касание — и чисто.

Рука пошла к листу и на полпути притормозила. Потому что внутри проснулись двое.

Первым завозился хомяк — мелкий, хозяйственный: «две пятьсот — это полсклада. Это реактивы. Это инкубатор. Это лаборатория на три месяца раньше. Собери. Отложи. Пригодится». Следом подняла голову жаба — та, что не хомяк, та вообще ничего не предлагает, она просто садится на кассу всем своим холодным весом и не даёт расстаться. Я стоял с живой жабой в левой руке и с внутренней на балансе, и внутренняя была тяжелее.

Голоса у обоих были мои собственные, лекторские, и логика безупречная, как поручение в портфеле. Только я эту логику знал в лицо — ею у нас на кафедре обосновывали всё, от невозвращённого спирта до чужих грантов.

— Подвиньтесь, — сказал я обоим и вдавил оттиск.

[Списано: пепел — 2500.][Заём «Первый шаг» погашен. Обязательство закрыто.][Баланс: 1948.]

Жаба внутри разочарованно ушла на дно, хомяк засопел в спячку до следующей кассы. А в груди стало легче, чем было с полной кассой, — и вот это, между прочим, с точки зрения биохимии полная ерунда. Значит, работало что-то не из биохимии.

Взыскатель смотрел на списание. Потом на меня. Потом занёс в свой лист три коротких слова — я не читал его букв, но ритм видел: слово. Слово. Слово.

— «Платит», — прочитал он вслух, ровно. — «Быстро». «Странно».

— Это теперь моя характеристика?

— Это примета. Набравшие сумму тянут. Торгуются. Прячутся. Платят частями. Вы заплатили сразу и целиком. Вы отличимы.

— Отличим от кого?

— От всех.

— Слушайте, — сказал я, — у меня научная просьба. Можно я вас потрогаю? Один палец, тыльной стороной, чисто термометрия. Мне для картины мира надо знать, какая у бюрократии температура.

— Нет, — сказал Взыскатель и достал последний лист. — Расписка о закрытии. Два экземпляра. Подпишите оба.

Я взял ложечку и стал читать. Читал я внимательно — то самое внимание, которое у меня включается на реактивах с черепом на этикетке, — и на середине зацепился. Внизу, шрифтом того сорта, каким печатают состав на колбасе, чтобы никто никогда:

«Сведения о закрытии обязательства и об исполнителе предоставляются заинтересованным лицам по регламенту.»

— Заинтересованным лицам, — сказал я. — Это кому?

— Заинтересованным.

— А поимённо?

— По регламенту.

Я посмотрел на плоскость, где полагалось быть лицу. Плоскость не выражала ничего с большим профессионализмом.

— То есть где-то есть лица. Им интересен я. И эта строчка не спрашивает моего согласия — она меня уведомляет.

— Она стандартная. Её никто не читает.

— А я прочёл.

— Да, — сказал Взыскатель. — Это тоже занесено.

Я подписал. Оба экземпляра. Не потому что понравилось — потому что альтернатива называлась «висящий долг», а с висящим долгом ко мне ходили бы и дальше, и не факт, что следующий гость приходил бы с портфелем и мебелью. Взыскатель забрал свой экземпляр, и в ту секунду, пока крышка портфеля стояла открытой, я увидел внутрь.

Дна не было. Листы уходили вниз, в темноту, слоями — чужие расписки, чужие имена, обязательства целого мира в одном коричневом портфеле. Моя легла сверху. Ещё тёплая.

Он встал. Стул исчез, не прощаясь. Стол задержался на полсекунды — и растворился, оставив от себя только память о круглом следе от чашки.

— Долг закрыт. До следующего счёта.

— Следующего не будет.

— Он всегда есть, — сказал Взыскатель ровно, как говорят «после зимы весна», и воздух вокруг него начал редеть.

Он не уходил — он убывал. Как лужа на солнце, с краёв к середине. И когда от него осталась одна полупрозрачная вертикаль, Соня вскочила с земли и развернула к нему листок.

— Смотри! Похоже?

На листке серым мелком было выведено прямое пятно без лица. С портфелем. А от пятна во все стороны разбегались тонкие линии — к домику, к столбикам цифр, к маленькой фигурке в халате, ко всему двору разом. Паутина. В центре паутины сидело то, у чего нет лица, но есть функция. Она не существо нарисовала. Она нарисовала, как оно устроено.

Вертикаль задержалась на рисунке. На долю секунды дольше, чем задержалась бы машина.

— Похоже, — сказал Взыскатель почти без голоса. — Сохраните.

И его не стало.

Двор выдохнул хором. Гирлянда качнулась от сквозняка, которого не было. Из кузова у ворот высунулась заспанная голова Геннадьича, оглядела двор, стол не обнаружила и исчезла обратно со словами «опять без меня всё интересное». Человек проспал единственное существо во вселенной, которое смогло бы восстановить ему трудовую книжку.