Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 26

И вот тут, глядя, как эти двое таращатся друг на друга поверх накладной по отменённой форме — один утраченный, но числящийся за фондом, второй начисленный, но не получавший, — я задал себе вопрос, который следовало задать ещё на пороге: старый знакомый в тылу врага — это выход... или просто второй свидетель?

Глава 12

— Утраченный?! — Млякс всплеснул лапами так, что накладная спланировала с конторки на пол. — Зузлик! ТОТ САМЫЙ Зузлик! Тебя же на вводном инструктаже проходят, ты легенда учёта! Я думал, ты давно на базе! Я по сводкам думал, тебя перевели! Ты хоть знаешь, что там, наверху, творится?!

— Не знаю, — сказал Зузлик, и это прозвучало как диагноз. — Мне не докладывают. Мне поступают циркуляры.

Они смотрели друг на друга поверх конторки — два существа одной породы, разведённые судьбой по разным описям, — и я тихо подвинулся к Геннадьичу, потому что чувствовал. Сейчас начнётся то, в чём посторонним делать нечего. Так и вышло. Следующие несколько минут я наблюдал высокое искусство, которому не учат ни в одном университете — разговор двух младших демонических чиновников после долгой разлуки. Это было похоже на встречу одноклассников, если бы одноклассники сверяли не жизни, а ведомости.

— Премию за оборот помнишь? — Млякс уже сидел на конторке, свесив хвост. — Квартальную?

— Срезали, — сказал Зузлик. — Ещё до войны. Ввели коэффициент полезности склада. Мой склад на мёртвом маршруте — какая у него полезность?

— И какая?

— Ноль целых ноль десятых. Я запросил разъяснение: как может быть нулевая полезность у склада, который хранит фонд в полной сохранности? Мне ответили.

— Что?

— «Ожидайте».

— Когда?

— Триста восемьдесят лет назад.

Млякс покивал с видом врача, которому описывают знакомую клинику.

— А снабжение?

— Прекращено с начала вторжения. Всё уходит на фронт. Мне прислали норму самообеспечения. — Зузлик выдвинул откуда-то из недр конторки костяную табличку и зачитал, держа её на отлёте, как читают приговоры: — «Штатным единицам закрытых объектов надлежит обеспечивать себя из некондиционных остатков, не подлежащих учёту». Знаешь, сколько у меня некондиционных остатков, Млякс? У меня идеальный склад. У меня ВСЁ подлежит учёту.

— То есть тебе официально разрешили есть только то, чего у тебя официально нет.

— Именно так.

— И чем ты...

— Пылью, — просто сказал Зузлик. — Пыль не учитывается.

Стало тихо. Геннадьич рядом со мной издал звук, который я знал по совещаниям в институте — короткий носовой выдох человека, который слышит про чужую контору родное. Я смотрел на серое сплющенное существо за конторкой и производил в голове пересчёт, от которого делалось нехорошо. Четыреста лет. На пыли. С книгой, вросшей под кожу, с циркулярами вместо новостей и с «ожидайте» вместо жалованья. В моём мире про такое писали диссертации по истории ГУЛАГа, а здесь это называлось «штатная единица закрытого объекта» и проходило по графе «нормально».

— Сводки хоть читаешь? — спросил Млякс.

— Читаю. — Зузлик покосился на книгу. — Они врут. Я кладовщик, Млякс, я вижу цифры. Сводка пишет «плановое выравнивание фронта», а через неё транзитом идут заявки на восполнение потерь. По заявкам «плановое выравнивание» — это когда потери за декаду больше, чем за прошлый год. Я четыреста лет читаю чужие накладные. Меня нельзя обмануть документом.

— Вообще нельзя? — уточнил Млякс невинно.

— Вообще, — отрезал Зузлик и постучал когтем по нашей накладной. — К слову. Форма сто двенадцать дробь шесть, заполнена свежими чернилами по образцу четырёхсотлетней давности, груз особого назначения не указан, печать отсутствует, подпись неразборчива — и я обязан спросить: что здесь, собственно, происходит?

Вот теперь тишина стала рабочей. Геннадьич неторопливо переложил монтировку с плеча на плечо — не угрожающе, а так, как перекладывают инвентарь, когда предстоит работа. Красная жила над конторкой висела в полуметре от лапы Зузлика, и я прикинул траекторию. Не успеем. Никак не успеем.

А Млякс — Млякс сделал то, чего я не ожидал. Он не стал врать дальше. Он вздохнул, слез с конторки, встал напротив старого знакомого во весь свой невеликий рост и сказал:

— Происходит вот что, Зузлик. Я в плену. У человека. Вот у этого. Меня заставляют работать. Комиссия — пять процентов, Зузлик. Пять. Я на дне.

— Кошмар какой, — с чувством сказал Зузлик и посмотрел на меня. Потом на Геннадьича. Потом на монтировку. Счёты в его лапах сами собой отщёлкнули что-то тревожное. — А... эти?

— Конвой, — не моргнув, сказал Млякс.

— Пленный с конвоем... грабит склад своего кредитора... по поддельной накладной. — Зузлик разложил ситуацию на составляющие с бухгалтерской беспощадностью. — Млякс. Я обязан подать сигнал.

— Обязан, — легко согласился Млякс. — Подавай.

— Что?

— Подавай сигнал. Дёргай жилу. — Он даже подвинулся, освобождая директрису. — Только сначала ответь мне на один профессиональный вопрос. Как коллега коллеге. Когда сигнал дойдёт до базы приписки — а он дойдёт, протокол есть протокол, лет через десять, маршрут-то мёртвый, — и когда сюда придёт комиссия, что она увидит?

Зузлик молчал.

— Она увидит склад, — ответил за него Млякс, — на котором четыреста лет числится штатная единица с неснятой недостачей моего имени. Ты же меня «числишь за фондом», сам сказал. Я — фонд, Зузлик. Утраченный, списанию не подлежащий. И я стою на твоём складе. Живой. Знаешь, как это называется на языке ревизии?

— Обнаружение ранее утраченного... — прошелестел Зузлик.

— С обязательной проверкой обстоятельств утраты! — Млякс воздел палец. — Всей смены! За весь период! Зузлик, родной, тебе устроят сверку за четыреста лет. Тебе поднимут каждую опись. И где-нибудь на двухсотом годе они найдут расхождение — не потому, что ты ошибся, а потому, что комиссия не уходит без расхождения, иначе зачем она ехала.

Я слушал и понимал, что присутствую при мастер-классе. Млякс не пугал — Млякс рисовал будущее, и будущее было составлено безупречно, из одних только подлинных деталей — я узнавал жанр. У нас так разговаривали с завлабами проверяющие из главка. Дословно так.

— Чего ты хочешь? — спросил Зузлик тускло. Счёты в его лапах остановились совсем.

— Я? Ничего. — Млякс сел. — Я хочу помочь. Смотри, какая картина складывается. Склад стоит на мёртвом маршруте. Снабжения нет, полезность нулевая, жалованье копится там, куда тебе не доехать. Это не жизнь, Зузлик, это опись жизни... И тут — прорыв. Дикое Пристанище, четыреста лет без хозяина, вспомнило маршрут, пришло по протоколу и варварски разграбило вверенный тебе объект.

— Разграбило, — повторил Зузлик.

— Подчистую, — подтвердил Млякс. — Унесло всё: фонд, кассу, резерв. Сопротивление было сломлено. — Он оглядел тщедушную фигуру кладовщика и поправился: — Сопротивление было решительным, но недостаточным. Я оформлю акт. Ты же знаешь, как я оформляю акты.

— Ты оформляешь акты... — Зузлик прикрыл глаза, и в голосе его прорезалось что-то далёкое, тёплое, — как никто в седьмой смене. Твой акт о списании телеги с обрыва до сих пор в методичках. Восемь листов. Комиссия плакала.

— Телега, — скромно сказал Млякс, — того заслуживала... Так вот. Склад утрачен при прорыве. Штатная единица

Он сделал паузу. И Зузлик, четыреста лет читавший чужие накладные, дочитал эту сам:

— утрачена вместе с объектом.

— Захвачена, — мягко поправил Млякс. — В плен. Как ценный специалист. Вместе с книгой, разумеется, — куда специалист без инструмента.

— А книга?.. — Зузлик прижал лапу к переплёту, и цепочка натянулась. — Книгу же спишут. Если объект утрачен — фонды списывают. А я к ней...

Он не договорил. Не смог — я видел, как у него дёрнулось горло, сухо, вхолостую, как у человека, который разучился сглатывать, потому что четыреста лет было нечего. И я шагнул вперёд, потому что дальше молчать было уже подло.