Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 24

— На пороге стоим! — Млякс раскинул лапы, перегораживая проём всем своим невеликим корпусом. — Стоим и дышим ртом!

Совет запоздал. Грузовой переход открылся с длинным влажным вздохом — именно вздохом, с перепадом давления, у меня заложило уши, — и из темноты дохнуло так, что дышать ртом я начал рефлекторно, вместе со всеми остальными защитными реакциями организма. Пахло старым рыбным цехом, в котором давно выключили холодильники. Не свежей смертью — смерть свежей не пахла здесь вообще, — а смертью, прошедшей полную амортизацию — солью, ржавчиной, высохшей чешуёй и той особой сладковатой нотой, по которой любой практикующий биолог опознаёт белок, разложившийся до стабильного состояния. Стабильного — ключевое слово. Этому запаху было лет сто, и он никуда не торопился.

— Знакомый букет, — сказал Геннадьич, принюхавшись без всякого отвращения. — У нас на овощебазе так пахло из подвала, куда никто не спускался с восемьдесят шестого года. Мы туда потом комиссию водили. Комиссия постановила подвал считать несуществующим.

— Мудрая комиссия, — оценил Млякс.

— Не то слово. Двадцать лет никто не проверял — и ничего, стояла база.

Переход был не дверь — ворота. Мой обычный порог, дверной, пропускал пять кило за цикл и ощущался как шаг через натянутую плёнку. Здесь плёнки не было. Здесь был провал — широкий, в два моих роста, с косой штриховкой по кромке, и воздух в нём стоял плотный, как вода в проруби. Я шагнул первым — конвой я или кто, — и переход прошёл сквозь меня, а не я сквозь него — длинное тянущее ощущение, будто кто-то очень большой пересчитал меня по описи, от пломб, которых больше нет, до содержимого карманов, и остался равнодушен.

[Грузовой переход: субъект пропущен.][Категория: сопровождение груза.]

— «Сопровождение груза», — прочитал я. — Система, груза ещё нет.

[Категория: сопровождение груза.]

— Она оптимистка, — сказал Млякс, протискиваясь следом. — Учись.

Коридор за переходом оказался кишкой — я произнёс это про себя как диагноз, а не как ругательство, потому что это и был диагноз. Стены сходились кверху ребристым сводом, и рёбра были не архитектурой — настоящие шпангоуты, костяные, с суставными утолщениями, уходили в темноту с равным шагом, как у любого порядочного позвоночного. Между рёбрами стены поблёскивали потёками — застывшими, слюдяными. Под потолком тлели бляшки света, тусклые, желтоватые, и я пригляделся. Не лампы. Органы. Люминесцентные бляшки, вросшие в ткань свода, — у глубоководных такие приманивают добычу, здесь, судя по расположению строго над проходом, они честно работали освещением. Кто-то когда-то вывел тушу, у которой вместо проводки — биология.

Склад был мёртв — и склад был телом. Я шёл по пищеводу мёртвого кита, выведенного под хозяйственные нужды, и во мне боролись два специалиста — один хотел остановиться и взять соскоб со стены, второй напоминал, что соскобы со стен незнакомых организмов берут в перчатках, которых у меня нет, и в лабораториях, которых у меня нет, и вообще он предупреждал.

— Млякс. Склад — он мёртвый или спит?

— Мёртвый. Совсем. Их мёртвыми и делают: живая туша жрёт, а мёртвая только хранит. Убивают на верфи, прости за подробности, до того, как... — он покосился на меня. — Тебе же интересно, да? У тебя лицо интересующееся.

— У меня лицо конвоя.

— У тебя лицо конвоя, который сейчас попросит остановиться и что-нибудь отрезать на память.

— Одну ма-аленькую пробу...

— НЕТ.

Геннадьич шёл третьим и вёл собственную ревизию — фонарь у него ходил по стенам коротко, по-хозяйски, как у человека, который не любуется, а принимает объект.

— Вентиляции нет, — бормотал он. — Ливнёвки нет. Стеллажное хранение вон там было — кронштейны остались, полки сняли... Сняли, заметь, аккуратно, с крепежом. Это не грабили. Это вывозили по акту.

— Фронт, — мрачно сказал Млякс. — Я же говорил: всё, что можно открутить, уехало на фронт ещё в начале вторжения. Остался неприкосновенный фонд и...

Он осёкся. Опять. Третий раз за вечер он подъезжал к этому «и» — и третий раз сворачивал.

— Млякс. Кто в учётном отсеке?

— Скоро увидишь.

— Ты второй час это говоришь. Я начинаю думать, что там твоя тёща.

— Если бы, — сказал Млякс с чувством. — С тёщей можно договориться.

Первый поворот обозначился табличкой. Она висела на стыке двух коридоров — костяная пластина с демоническими значками, глубоко процарапанными и залитыми чем-то тёмным для контраста, и под значками, отдельной строкой, шёл универсальный язык всех бюрократий вселенной: стрелка.

— «Приёмка», — перевёл Млякс. — Нам туда.

— А туда? — я кивнул на второй рукав коридора, уходивший вниз, во тьму погуще.

— «Выдача». Нам туда не надо.

— Почему? Мы же как раз за выдачей.

— Потому что на выдаче стоит выдача, — сказал Млякс терпеливо, как ребёнку. — Автоматика. Ей нужен наряд, подпись и лимит. У нас нет наряда, нет подписи и нет лимита. А на приёмке сидит живое существо, а с живым существом всегда можно... — он пошевелил пальцами, — вступить в отношения.

— Ты хочешь сказать — обмануть.

— Я хочу сказать «вступить в отношения». Обманом это становится после протокола.

За вторым поворотом кишка расширилась в отсек, и мы встали. Не от опасности — от вида. Отсек был заставлен брикетами — штабеля выше меня, ровные, до свода, перевязанные жгутами, уходили вглубь шеренгами, и в свете фонаря брикеты отблёскивали одинаковой серо-бурой коркой. Пахло от них сухо и никак — так пахнет вещество, из которого убрали всё, что могло заинтересовать хоть одну живую тварь.

— Кормовые, — Млякс махнул лапой. — Прессованная тоска. Я говорил.

Геннадьич уже стоял у ближайшего штабеля и делал то, что сделал бы любой нормальный человек его биографии — взвешивал брикет в руке, стучал по нему костяшкой, нюхал.

— Плотный, — доложил он. — Килограммов семь. Не крошится. — И прежде чем кто-либо успел вмешаться, отломил уголок и положил в рот.

— ГЕННАДЬИЧ!

— А что такого? — Он жевал вдумчиво, с выражением дегустатора, которому уже всё ясно, но положено досидеть до конца. — Комбикорм и комбикорм. У нас такой на элеваторе был, только наш душистей... Жмых, костная мука, что-то вяжущее. Есть можно.

— Это корм для гончих военного времени! — Млякс держался за сердце, вернее, за то место, где оно у него размещалось по штатному расписанию. — Его демоны-то едят только под приказом!

— Значит, у демонов с приказами лучше, чем у нас было со снабжением, — Геннадьич отряхнул ладони и посмотрел на штабеля уже другим взглядом — кубатурным. — Артём Ильич. Если брать — тут одной ходкой не обойдёшься. Это ж тонн сорок.

И вот тут я почувствовал его снова — рычаг в отделе «ну вдруг». Сорок тонн корма. У меня на груди спал манок, на который рано или поздно придёт свора — одиннадцать голодных гончих покойного охотника, — и лучше бы к тому дню у меня было, что им предложить, кроме собственной анатомии. У меня город за стеной, где еда кончается быстрее, чем беженцы. И я стоял посреди мёртвого пищевода и делил штабеля на циклы перехода, а циклы на дни, и где-то на третьем действии поймал за этим занятием сам себя.

— Хозяин считает, — не оборачиваясь, констатировал Млякс.

— Не считаю.

— Губы шевелятся.

— Это я молюсь.

— Молящийся ты страшнее считающего, я запомнил с прошлого раза... Корм потом! — он встал между мной и штабелями, маленький и непреклонный. — Сначала — учётный отсек. Потому что без учётного отсека твои сорок тонн так и останутся имуществом Седьмого Предела, а с учётным отсеком... — уши его дрогнули, — с учётным отсеком есть варианты.

— Так. Стоп. — Я присел на корточки, выравнивая наши глаза. Аспирантский приём номер два — если номер один не сработал, повторить с меньшей дистанции. — Мы в тридцати шагах от твоего «увидишь». Рассказывай. Кто там сидит.

Млякс посмотрел на меня. На Геннадьича. На брикеты, будто искал у них поддержки.

— Кладовщик, — сказал он наконец. — Штатная единица. Они не уходят со смены. Никогда. Вообще никогда — и это не преданность, хозяин, не подумай. Это биология. Кладовщика не нанимают. Кладовщика выращивают. Вокруг учётной книги, с личинки: книга — первое, что он видит, книга — первое, что он трогает, к совершеннолетию они срастаются. Буквально. Цепочкой. Книга пишет через него, он живёт через неё, и разлучить их можно только по акту списания. Обоих сразу.