Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 16

— Кто выдаёт награду, хозяин? Чья касса?

— А это важно?

— Это всегда самое важное. Испытания первого класса — старьё, их не проводили... — он пошевелил ушами, вспоминая, — очень давно. Если касса живая — значит, кто-то её заново открыл. Под вас.

Мы все помолчали. Слово «под вас» повисело в воздухе и никуда не делось.

— Четыреста пепла, — сказал я. — Десять минут снаружи. Постоянная специальность и награда по результату. Если за мной смотрят — я предпочту, чтобы смотрели на вооружённого. Плачу.

[Оплата принята.]

[Сопровождающий назначен.]

[Испытание начнётся через: 00:01:00.]

— Сопровождающий? — успел спросить я, и воздух рядом с терминалом сложился в демона.

Небольшого, аккуратного, в сером форменном балахоне с эмблемой, которую я не знал, а Млякс, судя по звуку, знал: за моей спиной раздался звук, каким счёты падают со стола. Демон был немолодой — это читалось не по коже, а по манере: он стоял так, как стоят те, кому некуда торопиться уже пару тысяч лет. В лапах — планшет из кости.

— Экзаменатор, — представился он голосом усталого лектора. — Отдел испытаний. Испытуемый — вы? — Он посмотрел на меня, потом в планшет. — Ильин. Первый пользователь. Так-так. Наслышаны. Это вы дверью охотника?

— Регламентом.

— Коллеги оценили. — Он сделал пометку. — Правила простые. Внутри — полигон: лаборатория коллеги Зурршвана. Коллега Зурршван... — он сверился с планшетом, — да, с тремя «р», вечно путаю... был создателем существ. Давно. Полигон собран из его наследия. Ваша задача: войти, выжить, дойти до сердца лаборатории и выйти через выходную арку. Время: десять часов внутренних. Убивать обитателей можно. Договариваться можно. Убегать можно и рекомендуется. Вопросы?

— Что значит «был»?

— Хороший вопрос, — одобрил экзаменатор. — За него полагался бы балл, если бы начисление уже шло. Съеден. Собственными созданиями. Это, к слову, профессиональный финал восьми создателей из десяти, о чём вам как претенденту на класс полагается знать до входа. Ещё вопросы?

— Сопровождение — это вы?

— Я наблюдаю и фиксирую. Не помогаю, не мешаю, не спасаю. Считайте меня... — он поискал слово, — комиссией.

— О, — сказал я. — С комиссиями у меня богатый опыт.

— Наслышаны, — повторил экзаменатор, и мне показалось, что под форменным капюшоном что-то дрогнуло в сторону улыбки.

— Десять минут, — сказала Вера. Она стояла у избы, скрестив руки, и смотрела на меня так, что становилось ясно: секундомер уже запущен. — Я засеку. На одиннадцатой начну ломать терминал.

— Терминал не виноват.

— Вот и возвращайся вовремя, чтобы мы это не проверяли.

— Дядь Артём! — Соня высунулась из-за Вериной ноги. — А если там будут котики — не бей их! Может, они просто голодные!

— Там будут химеры, Сонь.

— Ну я и говорю.

— Испытание начинается, — сказал экзаменатор.

Мир сложился, как складывается лист бумаги, — и развернулся другим помещением.

Лаборатория Зурршвана была... Знаете, я двадцать лет прожил в лабораториях и думал, что видел всякое: виварии на триста клеток, криохранилища, операционные с наследственным запахом. Это было другое. Зал уходил вверх на десятки метров, и весь его объём занимали ёмкости — стеклянные, костяные, перепончатые, от колбы до цистерны размером с автобус. В части из них что-то плавало. В части — что-то плавало и смотрело. Между ёмкостями шли мостки, столы, инструментальные стойки, и всё это заросло тем особым лабораторным хаосом, по которому сразу видно: хозяин умер внезапно и не прибрался.

[Испытание первого класса: «Наследие создателя».]

[Задача: достигнуть сердца лаборатории. Выйти живым.]

[Время: 10:00:00.]

[Совет: создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял.]

Первые полчаса я не шёл к сердцу лаборатории. Первые полчаса я читал.

Потому что на столах лежали журналы. Рабочие журналы Зурршвана — на демоническом, но со схемами, а схемы интернациональны: сочленения, узлы, кровотоки, точки сборки. Я стоял над чужими чертежами чужих существ и чувствовал то, что не с чем сравнить: я двадцать лет считал себя одиноким сумасшедшим, а у меня, оказывается, были коллеги. Тысячи лет назад. С тремя «р».

— Испытуемый, — напомнил экзаменатор от дверей. — Время идёт.

— Время — расход, — сказал я, не отрываясь. — Информация — актив.

Он сделал пометку. Длинную.

Обитатели полигона начали проявляться на втором часу, и это были они — химеры Зурршвана, точнее, их одичавшие потомки: существа, собранные из логики и кошмара в разных пропорциях. Первую я встретил на мостках: шестиногое, с панцирем краба и головой, в которой угадывался волк, если волка проектировал комитет. Она шла на меня боком, по-крабьи, и я успел заметить главное — шов. Настоящий сборочный шов по панцирю, след старой операции: тварь была не рождена, а собрана, и собрана вот здесь.

Дальше я делал то, что делал всю жизнь, только быстрее и с более высокими ставками: смотрел, понимал, использовал.

Крабоволк атаковал клешнёй — правой, всегда правой, потому что левая была установлена позже и хуже иннервирована (шов грубее, движение с запаздыванием на четверть секунды). Я ушёл влево, под слепую сторону, и столкнул на него инструментальную стойку. Пока он выбирался — ушёл.

Тварь-фильтратор в затопленном ярусе ловила движение по волне. Я шёл, толкая перед собой пустую колбу на верёвке из жгута: колба рябила воду в трёх метрах впереди меня, и фильтратор бил по колбе. Четыре раза.

— Испытуемый, — не выдержал экзаменатор на четвёртом. — Вам не совестно?

— Перед кем?

— Перед ним. Он же старается.

— Я оставлю ему колбу. Будет игрушка.

— Отмечаю: «гуманность, нестандартная». — Скрип пера. — Или «жадность к собственным конечностям, стандартная». Формулировку выберу позже.

На пятый удар мне стало фильтратора почти жалко. Колбу я действительно оставил.

— Вопрос, — сказал я, отдышавшись за стеллажом. — Эти существа тысячи лет живут в замкнутом кармане. Чем они питаются?

— Полигон самодостаточен, — ответил экзаменатор. — Нижние ярусы производят биомассу, верхние её потребляют. Замкнутый цикл.

— То есть Зурршван построил экосистему. Искусственную. Устойчивую. На тысячи лет.

— Вас это восхищает?

— Меня это оскорбляет. У меня дома аквариум цвёл за две недели.

Стая мелочи — рой сшитых из крыс и чего-то летучего комков — жила по принципу муравейника: матка в гнезде, рой глуп без неё. Гнездо висело над мостками, у самого прохода. Я не полез в бой. Я нашёл в журналах Зурршвана страницу про эту стаю — он гордился, подчёркивал: «рой предан матке абсолютно» — и понял, что абсолютная преданность значит абсолютную предсказуемость. Маткой оказался комок размером с подушку, неповоротливый и вечно голодный. Я скормил ему пойманного на мостках слизня размером с ботинок, и пока матка ела, рой висел неподвижно, как выключенный. Я прошёл под ним пешком. Медленно. С достоинством. Насколько оно бывает у человека, который на цыпочках идёт под тонной сшитых крыс.

— Отмечаю, — сказал экзаменатор за спиной (он перемещался за мной без шагов и без стеснения), — что испытуемый за четыре часа не вступил ни в один прямой бой.

— А должен?

— Обычно вступают. Обычно к этому моменту уже теряют конечность. У вас нестандартный профиль прохождения.

— Запишите: «жадный». Конечности у меня в единственном комплекте.

Сердце лаборатории ждало на нижнем ярусе, и там шутки кончились.

Это был инкубационный зал: круглый, тёплый, с одной-единственной действующей цистерной в центре — она светилась изнутри мягким янтарным, и в ней, свернувшись, висело существо. Незаконченное. Я видел это по всему: по открытому сборочному шву вдоль хребта, по неподключённой второй паре конечностей, по тому, как оно висело — не как живое и не как мёртвое, а как проект, поставленный на паузу. Зурршвана съели раньше, чем он закончил последнюю работу.

А между мной и цистерной, на тёплом полу, лежал страж.