Тайное книжное общество - Мартин Маделин - Страница 6

На некоторое время Теодор заполнил брешь одиночества, когда королевы высшего нью-йоркского общества отвергли Розу и ее семью. В мозаичном мире, скроенном из элементов, не соответствовавших ее неровным краям, юноша вдруг оказался тем самым фрагментом, что идеально встал на место, сделав ее цельной. Но это было раньше.

– Мы живем в мире, в котором мужчины имеют над нами огромную власть. – Горячность в голосе молодой вдовы вновь привлекла внимание Розы. – Я, конечно же, не утверждаю, что все мужчины ужасные, подлые и гнусные… – Леди Даксбери дотронулась до броши на груди; пальцы графини задержались на украшении, словно лаская его. – Но далеко не все из них хорошие. А женщины стали больше замыкаться в себе, меньше стремиться к общению, особенно когда восприятие друг друга искажается из-за зависти и страхов за собственную несостоятельность или несоответствие тому или иному кругу.

Щеки Розы вспыхнули при воспоминании о мнении, сложившемся у нее прежде о миссис Кларк.

– Мы ничего не знаем о жизни друг друга, игнорируем чужие проблемы, – продолжила леди Даксбери. – Мне хотелось бы изменить это.

– Дружба, – громко произнесла Роза. – Я была бы очень благодарна за это. – Глаза всех женщин обратились на нее. Груз их внимания оказался слишком тяжелым; девушке стало дискомфортно. И она самоуничижительно рассмеялась, хотя делать этого не следовало: это было неправильно и неуместно. Но она же не была миссис Кларк. – Будучи американкой, я ощущаю себя здесь, в Англии, нежеланной, подчас даже лишней. Я слишком прямая, слишком громкая, слишком откровенно высказываю свои мысли и мнения, – пояснила Роза.

А, сделав такое признание, осознала, что слово в слово повторила претензии Теодора.

Их союз не всегда был таким диссонирующим, таким разлаженным.

Все было иначе, когда Теодор был просто братом графа, и возможность получения им титула выглядела нереальной – брат был старше Теодора всего на год, сиял молодостью и имел отличное здоровье. Но так было до того, как легкие графа разъел рак, и перед Розой открылась неотвратимая перспектива стать английской графиней.

А теперь все, что делало ее американкой, оказалось неприемлемым в глазах ее деверя. И, соответственно, в глазах Теодора. Теперь от нее требовалось быть идеальной. Более сдержанной. В большей степени англичанкой.

Более похожей на миссис Кларк.

И совершенно не похожей на саму себя.

Как ни странно, но на лицах женщин после своего признания Роза не заметила ни капли безразличия, которое ожидала увидеть. Наоборот, все поглядели на нее с сочувствием, и от этого ее жажда стала нестерпимой, безудержной.

– Мы рады, что вы с нами. Мы готовы протянуть вам руку дружбы, – заявила леди Даксбери с такой убежденностью и настойчивостью, что сердце девушки, измечтавшееся о том, чтобы ее признали и приняли, затрепетало в волнении.

Она прожевала маленький кусочек хлеба, упиваясь сладостью клубничного варенья. Ей осталось лишь понадеяться на искренность графини. Не только в ее готовности протянуть ей руку помощи, но и в желании сблизить их всех и сделать настоящими подругами.

Глава третья

Леди Лавиния Кавендиш

Леди Лавиния Кавендиш провела всю неделю, страшась этого послеобеденного чаепития у леди Даксбери. Ее пальцы бесцельно блуждали по вышивке на рукавах повседневного платья: аккуратные стежки образовывали маленькие, колокольчикообразные цветочки, походившие на белладонну – цветок молчания. Лавиния специально надела это платье в напоминание себе: «Молчи! Храни свою тайну глубоко в себе! Обереги семью от позора».

Лавиния просила, умоляла мать пойти на чаепитие вместо нее. Да и приглашение было адресовано именно ей, а не дочери. Но маменька настояла, чтобы пошла она, уверенная, что общение с леди Даксбери дочери будет гораздо полезнее. И вот теперь Лавиния сидела в гостиной графини – совершенно несчастная.

Ну, хоть лепешки оказались очень вкусными – с хрустящей корочкой снаружи и мягкие, почти воздушные внутри.

А потом заговорила миссис Вартон. Ее признание в страдании от одиночества потрясло Лавинию откровенностью. Искренность американки подкупила ее.

Девушка даже позавидовала этой внутренней свободе миссис Вартон. Эх, ей бы такую смелость! Тогда бы и она рассказала о многом. Призналась в том, как ненавидела угнетение, которому подвергалась. Как крепче становились ее оковы при любой попытке сопротивления. Как сильно давила на нее всю жизнь необходимость соответствовать своему статусу и выполнять наложенные им обязательства. Как отчаянно она желала разорвать свои путы и вырваться из этого бесцветного, ограниченного условностями, замкнутого круга в бурливший жизнью, красочный мир.

До того, как отец отобрал у нее книги, которые посчитал слишком опасными и эмоционально выматывающими для дочери, чтобы позволить ей их даже листать, Лавиния успела прочитать древнегреческий миф об Икаре. О том, как он надел крылья, скрепленные воском, и, презрев отцовские предупреждения, воспарил слишком высоко в небо, к так манившему его яркому, золотистому солнцу. Но воск растопился, и Икар упал, разбившись насмерть. Эта история предостерегала от безрассудных поступков и призывала к послушанию.

Лавинии она показалась очень жестокой – соблазнить полной свободой, а затем ограничить ее рамками дозволенного. Она почувствовала родство с легендарным Икаром: ей тоже хотелось бы полететь туда, куда повлекло бы ее сердце. Даже если бы оно увлекло ее к солнцу.

Даже если бы этот полет оказался погибельным.

В гостиную вернулась служанка. Поставив на столик чайник со свежезаваренным чаем, она прикрыла старый заварник накрахмаленной и отутюженной салфеткой, собираясь его унести. Девушка выглядела лет на пять младше Лавинии, а ей было всего девятнадцать. Столь юная служанка удивила ее не меньше, чем грубый, неотесанный на вид дворецкий.

Таким же чудным показался леди Кавендиш и кот, на которого не рекомендовалось смотреть.

Лавиния покосилась на Отиса. Тот уверенно наблюдал за ней. Она быстро отвела глаза в сторону, не пожелав смущать маленького кота. Лавиния по себе знала, как это тяжело и обременительно – когда за тобой все время следят.

Миссис Кларк отпила глоток чая и изящно поставила чашку на блюдце.

– Сказать по правде, я нахожу вашу смелость весьма завидной, миссис Вартон. Говорить то, что у вас на уме, это, должно быть, очень приятно и упоительно.

Роза в изумлении моргнула:

– Вот уж не думала, что мои заморские наклонности могут счесть завидными.

Лавиния ощутила потребность тоже что-то сказать. Ее сердце пустилось вскачь под стать отвязанному жеребцу. Облизав сухие губы, она выдавила:

– Так и есть. Вам можно позавидовать.

Слова девушки прозвучали так тихо, что их заглушило даже глухое, ритмичное тиканье напольных часов. Но все женщины разом повернулись к ней.

– Я поддержала мнение миссис Кларк. – Слова застряли у нее в глотке.

Лавиния потерла кончиком пальца вышитый лиловый цветок: лучше бы она промолчала.

– Мне очень приятно, что вы это сказали. – Миссис Вартон принялась помешивать чай, не замечая, что ложка звякает о фарфор. – Я слишком часто становлюсь объектом насмешек для людей. Даже в кругу знакомых. Все обычно замолкают при моем появлении. Слишком часто для совпадения. И то, что я сейчас вам говорила… Возможно, это прозвучало несколько патетично, но это правда. И разве не для этого вы нас собрали здесь, леди Даксбери? Вы же ждете, что мы будем говорить обо всем начистоту и делиться своими жизненными проблемами, а не только содержанием прочитанных книг, ведь так?

Сделав паузу, американка вперила взгляд в графиню. Та с воодушевлением кивнула:

– Именно так. Благодарю вас за откровенность, миссис Вартон.

– За два с лишним года, что прошли со дня моего прибытия в Англию, я впервые сталкиваюсь с таким искренним гостеприимством. – Непринужденная улыбка озарила прекрасное лицо миссис Вартон. По американским понятиям, оно было квинтэссенцией красоты: темные волосы, большие темные глаза, фарфоровая кожа.