Кем бы я была, если бы не была собой - Буллвинкел Рита - Страница 1

Рита Буллвинкел

Кем бы я была, если бы не была собой

© Rita Bullwinkel, 2016

All rights reserved

© Е. Гершензон, М. Губарь, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Арфа

Упарня, с которым я встречалась в колледже, был дядюшка, работавший в малайзийской нефтяной компании. Этот дядюшка частенько ездил в Малайзию по долгу службы. А потом внезапно умер, и оказалось, что там у него были жена и дети. И здесь у него были жена и дети. Мой парень тогда сказал, что дядюшка разделился на две половинки. Возможно, он переодевался в самолете. Трудно сказать. Никто никогда не ездил с дядюшкой в Малайзию, и никто никогда не видел его малайзийскую жену.

Эту историю я вспомнила однажды утром по пути на работу. Чтобы добраться до нее, нужно было долго ехать по живописному шоссе. Когда я только перебралась за город, я эту дорогу ненавидела. Но потом она стала частью меня. В пути я могла побыть наедине с собой и послушать музыку, которая не понравилась бы мужу, или музыку, о которой мужу не стоило даже знать.

Эту историю я вспомнила, когда передо мной произошла авария. Всего в двух машинах от меня. Достаточно близко, чтобы я не попала в начинавшуюся пробку, но мне пришлось вильнуть в сторону, чтобы не столкнуться с другими виляющими машинами. В зеркале заднего вида отразилась груда металла, разбитое лобовое стекло и две головы: одна, неподвижная, на руле уничтоженной машины, другая, женская, на пассажирском сиденье. Женщина была в платке и с открытым ртом. Кажется, она кричала. Она смотрела куда угодно, только не на человека рядом с собой, чья голова лежала на руле. Это малайзийская жена, подумала я. Вот почему она не смотрит на мужа. Ведь теперь у нее начались проблемы.

Хоть я и вспомнила о малайзийской жене, как только увидела аварию, вспомнить ее мужа мне не удалось. С того времени, как мне впервые рассказали историю про дядюшку, прошло лет десять, и я далеко не сразу сопоставила факты. Само воспоминание было не столько неприятным, сколько любопытным. Я попыталась вспомнить свои первые впечатления от этой истории. Я не стала звонить мужу и рассказывать об аварии или воспоминании. К тому же само воспоминание было слишком странным, чтобы не вызывать тревоги. Очень уж странно – и даже грустно – о таком вспоминать. Не то чтобы я очень уж тревожилась. Просто не хотелось, чтобы меня заставляли об этом говорить, особенно если учесть, что я так и не решила, чья судьба беспокоит меня больше: распополамленного дядюшки или его малайзийской жены.

В день той аварии я приехала на работу вовремя. Я секретарь музыкального факультета в крупном университете. По приезде я зашла на кухню, поставила обед в холодильник, а затем отправилась за водой. По пути к фонтанчику я услышала, как настраивают арфы.

Я почти ничего не знаю о музыке, но мне нравится работать в месте, где ее создают. Мой кабинет находится прямо рядом с музыкальными классами. Я постоянно слушаю трубы и литавры.

Но вот арфы – это что-то новенькое. Пару дней назад я видела, как прикатили целую дюжину арф. Они были гигантские. В одиночку такую не поднять. Их пришлось перевозить на тележках. На каждой арфе были большие круглые украшения, напоминавшие короны. Будто сверху глядели маленькие короли и королевы.

Я слышала арфу и раньше, но звуки, которые я уловила в коридоре, показались мне неземными. Я словно изменилась: человек, что слушал, как настраивают арфы, уже не был тем человеком, что складывал в холодильник обед. Я ощущала подобное на больших концертах. Там музыка всегда громкая и будоражащая – от той музыки я становилась человеком, способным кого-нибудь ударить. Но человек, которым меня сделали арфы, не мог никого ударить. У арфа-меня, возможно, вообще не было для этого рук. Душу будто погрузили в арфа-тело – некую оболочку, созданную из вибраций и растворяющуюся в людях и предметах вокруг. Слушая арфы, я не чувствовала ни злости, ни грусти, ни тревоги, ни возбуждения. Я лишь чувствовала себя кем-то другим.

Вдруг раздался голос преподавателя, и арфы перестали настраивать. Воцарилась тишина, и я пошла дальше. Я села за свой стол и начала думать об арфа-себе и малайзийской жене.

Хоть я так и не вспомнила, кто рассказал мне эту историю, зато вспомнила, о чем подумала, когда впервые ее услышала. Я подумала о малайзийских детях – детях малайзийской жены и ее распополамленного американского мужа. Мне стало жалко малайзийских детей, ведь им придется жить без отца. Мне стало жалко малайзийскую жену, ведь ее муж – и, в моем воображении, главный источник ее дохода – умер, и теперь ей придется заботиться о себе и о детях совсем одной в каком-то малайзийском городе. Я не предполагала, что у малайзийской жены могут быть родители или братья с сестрами. Я решила, что она осталась совсем одна. Представила, как ее наверняка обманули. Она была молодой, доверчивой – такие женщины всегда думают, что все будет хорошо. Такие женщины выходят за мужчин, которые почти не говорят на их языке. Возможно, доверчивость сделала ее восприимчивой к религии. Может, она была набожной. Может, носила платок. Может, любила американские фильмы. Может, ее муж был похож на какого-нибудь знаменитого американского актера. А может, и не был, но он точно был американцем, и этого уже было достаточно.

Я села за стол и откинулась на стуле. Обзвонила отели и забронировала номера для преподавателей, выступающих за границей. Проверила почту факультета и написала профессорам с переполненными почтовыми ячейками. Написала на кафедру о предстоящем концерте. Написала на кафедру о приглашенном лекторе. Написала на кафедру о выпускных концертах. Пообедала.

Обедала я в парке на скамейке. Я вытянула ноги и грелась на весеннем солнце. В марте было все еще уместно надевать колготки, но я не надевала. Я доела сэндвич, посмотрела сквозь листву на солнце и в порыве внезапной смелости решила лечь. Я закинула ноги на скамейку, вытянулась во весь рост и закрылась от солнца руками. Сквозь листву пронесся ветерок, и волоски на руках встали дыбом. Однако чем дольше я лежала, тем становилось теплее. Солнце согревало мне лицо и ноги. Хотелось и дальше лежать на скамейке в парке и притворяться человеком, для которого ничего не стоит лечь в общественном месте, которому не нужно для этого ждать порывов внезапной смелости, вызванных воспоминаниями о малайзийской жене.

Наконец я встала и пошла обратно. В лифте я ехала одна. Мне хотелось, чтобы зашел кто-нибудь еще – чтобы я наткнулась на кого-то знакомого и он бы сказал: «Привет, Хелен, как ты?» – и тогда я бы рассказала ему про аварию. Мне все еще не было грустно, но ведь сегодня я почти наверняка видела чью-то смерть. Голова мужчины на руле выглядела не очень-то живой. И я не представляю, как положено себя вести в таких ситуациях. Бывает трудно понять, что считается социально приемлемым. Поскольку я секретарь музыкального факультета, я редко разговариваю с людьми, если только какому-то преподавателю не нужно распечатать особенно внушительную пачку документов. И даже в таких случаях наше общение быстро заканчивается. У них есть дела. Да и у меня тоже.

Я вышла из лифта в коридор, где располагался новый кабинет для занятий на арфе. Я посмотрела в маленькое окошко и увидела, что внутри пусто. Тогда я вошла и села за арфу.

Вблизи она больше походила не на инструмент, а на крупный предмет мебели – что-то вроде большой декоративной вешалки для шляп или недостроенного стеллажа. Но при этом с ней хотелось танцевать, как делают некоторые контрабасисты, размахивающие своими инструментами во время особенно эмоциональных грувов. Я задумалась, почему арфисты всегда сидят. Может, сидячее положение за арфой – лишь пережитки западной цивилизации, как, например, представление о том, что детей нужно рожать лежа. Может, за арфой нужно стоять. Может, с арфой нужно танцевать. Может, они все неправильно поняли. Я провела пальцем по каждой струне и потрогала резьбу на шейке.