Книга Блэквелла. Лощина Грешников - Фиорина Николь - Страница 3

Я поспешила в дом. Вырвавшийся из дверной скважины, порыв ветра, холодил пальцы. Я вставила ключ – тот подошел как влитой, – и новый порыв разметал мои белые волосы. Оказавшись внутри, я захлопнула за собой тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, закрыв глаза и втянув ртом воздух. Пахло тут старостью и плесенью.

Добралась. Я наконец-то доехала до дедули, и казалось, будто я оказалась в Дюма Ки[4] – каком-то выдуманном месте, о котором ты читал лишь в книжках.

Внутри дома оказалось холоднее, чем снаружи. Коленки задрожали: одного слоя черных чулок и шорт не хватало для противостояния такой погоде. Но, даже несмотря на дрожь, я чувствовала себя как дома.

Я заперла дверь.

Лязг колокольчиков пронзил тишину, и я дернулась. Распахнула глаза и тут же увидела огромные напольные часы из вишневого дерева: они отбрасывали в фойе монструозную тень. В ушах зазвенело, я откинула голову назад и заправила спутанные волосы за ухо, слегка засмеявшись про себя.

Звон стих, и старый дом ожил.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, и под ногами заскрипели старые доски, а потом скрип этот будто бы пронесся по стенам и с резким, тяжким вздохом пролез в приоткрытую дверь спальни сразу за прихожей. Я прошлась на цыпочках по доскам, чтобы заглянуть внутрь… а потом распахнула дверь.

Внутри с широко открытым ртом спал мужчина, о котором я знала лишь из писем – ими мы обменивались на протяжении последнего года. До того я и понятия не имела, что у меня вообще есть живой родственник. Когда я получила первый конверт с надписью «Плачущая Лощина», то подумывала его выбросить. Но любопытство – мой криптонит. Стоило пробежаться взглядом по первым словам… лунный лучик… и все изменилось.

Лившийся из окна лунный свет падал на старика и охватывал его спальню. Дедуля лежал на спине, чуть приподняв верхнюю половину туловища. Кожа его свисала с костей, словно растянутые резинки. Он был старым и покрытым морщинами и чуть ли не сиял в тусклой комнате, окруженный антикварной мебелью и темно-зелеными обоями. Стену перед кроватью украшали федоры и кепки газетчиков. В стеклянном стакане на столике рядом с кроватью плавали вставные зубы, рядом лежали очки в роговой оправе. Я оперлась на дверной косяк, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Густые брови дедули были чуть темнее серых клочков волос, торчавших из его головы. Он громко всхрапнул – словно прочищал горло. Затем закашлялся, а потом шумно задышал, приоткрыв рот. Я знала его не то чтобы хорошо, но с каждым вдохом – таким, словно он давался дедуле труднее, чем все остальное на этом свете, – челюсть моя сжималась все сильнее, и сердце сдавливало все туже.

Он не признался в том, что болен, пока не стало совсем плохо. Последнее письмо привело меня сюда. Ему не нужно было говорить об этом, но это письмо показалось мне странным… словно крик о помощи.

Дедуля болел и не хотел уходить на тот свет в одиночестве.

Вот только он не знал, что я тоже была одиночкой.

– Я здесь, дедуль, – прошептала я в темноту. – Я наконец-то дома.

2

Фэллон

Оглушительный, величественный низкий звук пронесся по старому дому.

– И это воскресные «Пустые Заголовки»! Счастливого третьего августа! Берегите себя и помните: после трех утра никто не в безопасности!

А потом заиграло начало «Haunted Heart» Кристины Агилеры, и я сползла со скрипучей железной кровати.

За французскими дверьми моей новой спальни виднелось небо: по нему лениво ползли серые, пыльные облака. Я потерла глаза и сошла вниз по лестнице в том же темпе, что и эти облака, а также в такт обольстительному голосу Кристины – меня словно звал ее призрак.

По дому разносился хриплый кашель. Я завернула за угол: за небольшим столиком посреди масляно-желтой кухни с дымящейся чашкой кофе в руках сидел дедуля. Перед ним лежала газета. Дедушка уже оделся – в чуть измятую рубашку цвета слоновой кости, штаны цвета хаки и подтяжки. Из тапочек выглядывали рыжевато-зеленые носки в ромбик.

Правильная внучка поцеловала бы его в щеку, обняла бы и пролила немного слез – еще бы, впервые встретила дедушку! Наконец-то! Но я читала его письма. Бенни Гримальди был мрачным и не особо любил всякие нежности.

– Не стоит тебе тут сидеть. Отдыхал бы лучше, – непринужденно произнесла я, заходя на кухню, окна которой выходили на море.

Голос Кристины по радио сменили какие-то скрипучие мелодии.

Дедуля дернулся, поднял голову и опустил руку с помятой салфеткой, которой вытирал сухие губы. Я будто бы испугала его. Он смотрел на меня из-под полей своей рыжей федоры – долго, наверняка заметив во мне черты его единственной дочери. Сияющие карие глаза замерли, будто дедуля перенесся во времени на двадцать четыре года назад. Он словно бы увидел призрака.

А потом он опустил взгляд на газету.

– Пять буков, ни мертво, ни живо? – пробормотал он и поправил свои гигантские круглые очки, вернувшись к кроссворду.

Глупо было ждать, что он примется расспрашивать меня о дороге или поблагодарит за то, что приехала. В письмах дедушка жаловался на разносчиков, кидавших газеты, у почтового ящика, а не у входной двери, и на подростков, оставляли оставлявших бутылки на камнях за домом, и на Джаспера Эббота, который начал орать на вечере бинго в городской администрации. Дедуля насмехался над абсурдными предрассудками и традициями городка и его жителей, и каждую неделю я с нетерпением ждала его писем. Его собственные предубеждения раскрашивали мои серые будни.

Я повернулась и посмотрела на высящиеся на столе горы тарелок, кухонных и винтажных гаджетов и коснулась кофейника – еще теплый или нет?

Пять букв, ни мертвое, ни живое.

– Зомби.

Я открыла один из желтых ящичков. Где тут кружки?

– Кофи дерьмовый, – предупредил дедушка и снова раскашлялся – ужасно и мокро. – Луче тебе в город сгонять. Но толь не в ту столовку, они что-то кладут в свой кофи. Луче в «Бин». Толь кружку возьми. Им не нраятся незнакомцы. Закажь несколько стейков, раз уж поедешь. И держь в себе. А то кожа да кости.

Я повернулась к нему.

– Я не…

– Что ты десь забыла, лучик? Я тя не звал! – рявкнул он, не дав мне договорить.

Снова закашлялся, а потом поднес салфетку ко рту и продолжил:

– Не нужна ты тута.

Я приподняла брови… вот это удар.

Старик признался, что ему нехорошо, оставил инструкции о том, как добраться до Плачущей Лощины, даже оставил для меня в почтовом ящике ключ. И раз это не считается за приглашение, то зачем же все это делать? Может, он забыл о том, что писал мне в последнем письме? Может, вообще пожалел о том, что послал его? Может, ему еще хуже, чем я представляла. Может, он начал забывать вещи…

– Что ж, но я уже тут и уезжать не собираюсь. Мы здесь вдвоем. Из всей семьи у меня остался только ты, так что давай-ка попробуем ужиться, идет?

Дедуля закашлялся и пробормотал.

– И надолго? Я Джоне позвоню, у него для тя работенка есть в похоронке, займешься хоть чем. Не знаю, почему те мертвяки нраятся… Жуть, как по мне… Но те нужна работенка… и у Джоны она есть…

Я всегда хотела стать косметологом, но потом Мариетта умерла, и планы изменились. На похоронах няня лежала в открытом гробу: я была единственной гостьей, но она была рядом со мной. Ее дух стоял там же, и мы обе пялились на труп, который совсем на нее не походил. – Накрасили просто ужасно. Тогда я впервые увидела мертвое тело, а мне только и хотелось, что стереть ярко-красную помаду большим пальцем, достать из сумочки из змеиной кожи собственную, от «Мак», и самой нарисовать форму ее губ. Тогда я и поняла, чем буду заниматься.

Гробовщик – тоже призвание.

В смерти была своеобразная красота – как в увядшей розе с хрупкими лепестками. Зачаровывающая, безвременная красота. Заклинание. Самая старая сказка. Замершие в руинах истории.

Совсем как те, которые Мариетта рассказывала о Плачущей Лощине.