КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 80

Лизавета встретила его у главного крыльца, обрадовалась, кинулась обниматься:

– Кешка! Старый ты бирюк, как тебе советь не жмёт, хоть бы раз в год заезживал!

– Так сама же знаешь, Лизонька, обстоятельства… – неловко оправдывался отец Иннокентий.

– Обстоя‑я‑ятельства! – передразнила его императрица. – Ну что, сперва чай, потом дело? Или наоборот?

– Давай дело сперва. Чаёв я с Андреем на посошок надулся, и так как самовар.

– Ну пошли! – Елизавета деловито развернулась и устремилась вглубь своих владений. – Санитарный поезд среди ночи пришёл, – объясняла она, то и дело оглядываясь через плечо на едва поспевающего за ней Иннокентия. – Если ты не в курсе, мне самых сложных везут. Или, как в этом случае, самых странных .

– Да не беги ты так, Лиза! На паровоз, что ль, опаздываем! – императрица чуть замедлилась, и Иннокентий перевёл дух: – Чего в нём странного‑то, объясни?

– А всё. Сейчас сам увидишь. Думаю, пациент этот по твоей части – ни жив ни мёртв. Исцелён вроде, только странно.

– А поконкретнее можно, Лиза? А то всё это сказочным флёром начинает отдавать.

– И не говори, точно, сказочным, – неожиданно согласилась она. Знаешь из какой сказки? Про трёх братьев, где один разрублен был, потом из кусков сложен и мёртвой водой сбрызнут, так что всё срослось.

– Даже так?

– М‑гм. Хотя в сопроводительных документах дивное описание приложено. Что был сей воин страшно обожжён, после исцелён и воевал геройски. А теперь вот лежит, кукла куклой.

– Так он жив ли вообще, Лиза? – Иннокентий аж остановился. В просторном светлом коридоре было тихо – ни единой души. – Может, это мертвяк поднятый хорошей сохранности?

– В том‑то и дело, что жив! – императрица тоже остановилась, уперев руки в бока. – Внутри – вполне живой человек. А снаружи… ну места вот эти, которые обожжённые были – они… я даже не знаю… чужеродные они, Кеша. Как протез, что ли? И вытащить его из этой бесчувственности я не могу.

– Ну, пошли, чего стоим‑то? Посмотрим на твоего странного пациента.

– Да мы, собственно, уже на месте, – Елизавета Сергеевна приложила руку к магическому замку, и дверь плавно поехала в сторону.

Отец Иннокентий, завидев знакомое свечение, аж за руку императрицу схватил.

– Что такое? – удивилась она.

– А ты ничего странного не видишь, Лиза? Кроме того, что ты мне уже рассказала?

– Н‑нет…

– В коридоре постой‑ка.

Отец Иннокентий крадучись вошёл в палату. Но знакомое сиреневое свечение не торопилось разливаться по сторонам. Более того, обойдя вокруг лежащего и внимательно присмотревшись, монах понял, что светятся только самые внешние кожные покровы. А внутри человек был действительно жив и вполне нормален.

– Удивительно.

– Войти‑то можно? – несколько сварливо поинтересовалась императрица.

– Входи, – кивнул он. – Не упырь это, точно. Однако… – Иннокентий слегка присел и посмотрел на лежащего этак по‑птичьи.

– Что? – нетерпеливо переспросила императрица, понимая, что он видит нечто своё, недоступное ей.

– Он действительно был очень сильно обожжён. Фатально, я бы сказал…

– Ну, так и записано в бумагах!

– А потом его магически исцелил некий целитель, в распоряжении которого была только энергия смерти.

Они уставились друг на друга.

– Но это же невозможно! – после некоторого молчания сказала императрица.

– Считалось, что невозможно, да, – согласился Иннокентий. – Но тот целитель, по‑видимому, этого не знал.

– Так я из‑за этого… – эмоционально начала императрица, но Иннокентий остановил её, подняв ладонь:

– Ты совершенно правильно вспомнила сказку, Лиза. После мёртвой воды нужна живая. А её не было. Или он не успел. Вливай.

– Так толку‑то нет!

– Е‑есть, есть толк. Ты просто пока не видишь. Вот тут, по границам кожного, как ты выразилась, протеза идёт внутренняя работа. Живая ткань постепенно замещает…

– Мёртвую? – слегка поморщившись, договорила императрица.

– В полном смысле мёртвой я её тоже назвать не могу, – пожевав губами, перешёл на академический тон Иннокентий. – Созданную мёртвой силой, так скажем. Поразительно, но это какой‑то промежуточный вариант. Нигде до сих пор я не встречал описаний подобных медицинских экспериментов.

– Кроме как в сказках? – усмехнулась императрица.

Отец Иннокентий посмотрел на неё задумчиво:

– А вдруг, Лиза, это всего лишь события, описанные принятым в давние времена языком? Может, и были тогда специалисты…

– Скажешь тоже, – неуверенно возразила она. – Давай‑ка лучше вот что. Держи ручку и отметь мне, где сейчас границы живого проходят. Будем фиксировать.

– Изволь. – Отец Иннокентий склонился над пациентом, делая ручкой на обновлённой коже лёгкие пометки. – А пока я тут корячусь, Лизонька, ты бы отдала распоряжение, чтоб этого лекаря сюда доставили. Оч‑чень мне хочется с ним пообщаться…

– Ага. Бегу прям и тапочки теряю, – совсем не по‑царски фыркнула императрица.

Иннокентий обернулся к ней и посмотрел поверх сползших на нос очков:

– А что такое?

– Нет его. Пропал без вести. Ну что ты на меня смотришь? Скажи – что за манера за парнями после инициации дуболомов отправлять, а? Человек без памяти несколько часов пролежал, еле сподобился встать – а он орать! Анечка жаловалась.

– Вот сейчас я вообще ничего не понял, – признался Иннокентий, разводя руками.

– Чай пошли пить, тогда и объясню. И придётся тебе хоть на день задержаться, – императрица подхватила старца под локоть и повела из палаты, решительно отметая поднимающиеся возражения: – Надо проконтролировать процесс! А без тебя кто мне поможет? Палату тебе выделим.

– А…

– Не убежит твоя тайга!

ХЁРЕРСДОРФ В ТУМАНЕ

Нижняя Австрия, городок Хёрерсдорф

13 января 1948 года. Рассвело

Аркадий

Я спустился к самой деревне, залёг на пригорке над старой церковкой. Отсюда тоже можно было наблюдать за всем Хёрерсдорфом сразу. Можно было бы, если б не туман, скатывающийся в ложбину, как в жёлоб. Только и разобрать было, что несколько дворов ближней ко мне улицы. Я лежал и размышлял, откуда у деревеньки взялось такое название?*

*Хёрерсдорф – буквально «деревня слушателей» (нем.)

Никаких намекающих на это особенностей с первого взгляда в глаза не бросалось. Те домики, которые я мог рассмотреть, выглядели совершенно по‑дойчевски обычно – чистенько, аккуратненько. Помимо обычных деревенских запахов, откуда‑то слегка тянуло машинным маслом и прочими запахами гаража. Но откуда – я даже примерно сказать не мог. В расползающемся тумане всё смешивалось и становилось каким‑то… нечётким . Да.

Лежал я довольно долго и думал, что ничего уж не дождусь, но вдруг послышались приближающиеся голоса. Негромкие. Трезвые. Но какие‑то расхлябанные…

Наконец надвигающееся тёмное пятно превратилось в три фигуры в бурых шинелях с натянутыми на уши шапками, больше похожими на пилотки. Ещё через несколько их шагов я понял – да это патруль!

Пропустил тройку мимо, не подавая звуков. Осудил их про себя за безалаберность. Предположим, что тот лейтенант, что хуторянам карту показывал, не соврал, и до линии фронта километров пятьдесят… Но всё равно, чтоб в патруле, пусть и на окраине малолюдной деревни, анекдоты травить и срамные карточки разглядывать? Раздолбайство! Даром что никого не видать!А вот я, к примеру, в двадцати метрах от них лежу и этакую дурость порицаю…

Нам же лучше.

Впрочем, действительно. Пусть себе продолжают морально разлагаться.

Я дождался, пока патрульные скроются в молочном тумане, и спокойно пошёл через Хёрерсдорф. Прямо медведем, ага. А почему бы и нет? Я любого в тумане раньше услышу, чем он меня. К забору лёг – и от снежного намёта меня не отличишь, особенно когда видимость плохая.

Двинул по проулку, рассчитывая довольно быстро выйти на ту трассу, которую сверху заранее успел углядеть. Однако этому городку удалось‑таки меня удивить. Своими улицами. Нет, они были безукоризненно ровные, хотя и не мощёные, а просто укатанные (и, возможно, ранее магически укреплённые, судя по их сохранившейся гладкости). Но до чего же хаотичной оказалась планировка! Это, видать, из‑за изломанности рельефа. Горки и пригорки наезжали друг на друга, и дворы лепились также, словно их в кошёлке потрясли – друг ко другу сбоку припёка. Улочки перетекали в переулки, виляли и заламывались.