Друид. Вне времени (СИ) - Молотов Виктор - Страница 45

— Сколько я здесь? — голос слушался плохо, пришлось откашляться.

— Двое суток. У тебя сильнейшее магическое истощение. Ты вычерпал себя до самого дна, если не глубже.

— Диагноз принял, — сказал я. — Что с телом?

— Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

— Свадьба, — спросил я первым делом. — Как прошла?

— Так, что никто ничего не заметил, — Лиза села на край кровати. — Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

— Сторожит, — поправил я. — И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

— Живой, — констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. — А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

— Учту, — хмыкнул я и повернулся к Лизе. — Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

— Четверть часа, — сказала она с порога. — И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

— Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

— Раненые есть? — спросил я о главном.

— Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

— Что в доме?

— В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я понял сразу и кивнул сам себе. Магистраль моей ночной атаки прошла через каждое дерево до самой межи, и лес заплатил за неё летним убором. Цена вышла честная, тем более и так осень, и к весне всё отрастёт.

С застывшими пленниками были у меня свои догадки. Тишь на первой настоящей охоте, перед настоящим врагом, со страху и азарта жала на полную, без всякой меры. Переборщила моя ученица с дозировкой, только и всего. Сердиться тут было не на что, учатся все и всегда через край, только вот окаменевший пленник имел один существенный изъян: не сбежит, но и не заговорит.

— Иду во флигель, — сказал я и сел на кровати.

Комната покачнулась, поплыла и нехотя встала на место. Лиза выросла передо мной раньше, чем я спустил ноги на пол.

— Лежать.

— Лиза, во флигеле два дня стоят застышие люди. Ещё немного, и размораживать станет некого.

— А если ты свалишься по дороге, размораживать их станет некому! — щёки её вспыхнули. — Сева, ты вычерпан до дна. Я тебя с того света за пятки вытащила, и я не для того двое суток над тобой сидела, чтобы ты…

Она осеклась на полуслове, поймав собственные слова на лету. До неё дошло, как прозвучало это «двое суток над тобой сидела», и румянец со щёк перебрался на уши. Смотреть на это было до неприличия приятно.

— Пойдём на компромисс, — предложил я. — Я иду во флигель шагом, медленно, без единой капли магии сверх необходимого. А ты идёшь рядом и следишь за мной, как обещала. Заодно поглядишь на моё лекарское ремесло, тебе как старшему лекарю положено.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором профессиональный долг боролся со всем остальным, и молча подставила плечо. Опирался я на него всю дорогу до флигеля, и дорога эта, честно сказать, могла бы быть и подлиннее.

— Четверть часа истекли, между прочим, ещё в спальне, — заметила она по дороге, глядя строго перед собой.

— Считай это вторым приёмом того же пациента, — отозвался я, и уголок её рта дрогнул, выдав её с потрохами.

Темницу устроили в дальней комнате флигеля, выселив оттуда садовый инвентарь. Пятеро пленных сидели вдоль стены на соломе, в наручах, смирные, и при моём появлении дружно уставились в пол. Наёмники стояли по углам, у каждого на поясе висели запасные наручи.

Паралитики стояли отдельно, посреди комнаты, и зрелище это стоило отдельного описания. Трое застыли в тех самых позах, в каких их взял взгляд: один на полушаге, с занесённой ногой, второй сидя, обхватив голову руками. Третьим стоял маг смерти, с рукой, поднятой для заклинания, и открытые глаза его смотрели сквозь стену. Свет лампы лежал на всех троих ровно, как на музейных статуях.

Пахло в темнице соломой и ружейным маслом, и поверх этих запахов стояла особая могильная тишина. Караульные, судя по лицам, за двое суток к этой тишине так и не привыкли.

Тишь втекла в темницу следом за нами и свернулась у дальней стены тугой спиралью, и золотые полосы на ней горели вполсилы. При моём появлении она приподняла голову, и в затылок мне пришло тепло с вопросительной ноткой. Ученица не понимала, что сделала не так, и на всякий случай держала голову ниже обычного.

— Ты всё сделала правильно, — сказал я ей, проходя мимо и ведя ладонью по прохладной чешуе. — Сейчас покажу, как разряжать то, что ты зарядила.

Она перетекла ближе и замерла напротив паралитиков, обратившись в самое внимательное существо этого дома.

— Только учти, — добавил я, поймав её азартный настрой. — Разряжать через себя, как я сейчас, тебе нельзя, ты не земля. Твоя наука на будущее другая: жать вполсилы. Хватка у тебя, как выяснилось, с запасом на троих.

Я встал перед первым заствшими, перед тем, что застыл на полушаге, и поглядел на него лекарским зрением. Картина открылась ясная, и где-то на дне головы квартирант шевельнулся, подсказывая знакомое слово.

Отравление, вот как это называлось на лекарском языке. Тело этого человека было залито силой Тиши сверх всякой меры. Снимать такое состояние рывком было никак нельзя. Такое полагалось выводить, медленно и по капле, как выводят из тела любой яд.