Друид. Вне времени (СИ) - Молотов Виктор - Страница 40

— Вечером расскажешь. Сегодня работаешь по гостям: смотри, слушай, о любой странности докладывай сразу.

— Я, между прочим, белка благородных кровей, а ты из меня сыщика делаешь… Ладно. Работаю. Но ореховый стол после всего мой, и это не обсуждается.

К одиннадцати поляна у ручья наполнилась народом. Лавки для гостей встали широким полукругом перед аркой. Дорожку к ней устлали свежей травой, которую лес поднял этим утром, и над местом этим стоял ровный гул полусотни голосов.

Родня невесты держалась пока стайкой вокруг матери, сослуживцы Горенкова блестели пуговицами мундиров.

Музыканты из Волгина настраивались под старой рябиной. Погода выдалась редкая для осени, тёплая и безветренная, и в этом имелась моя доля участия: лес держал над поляной тихий полог, отводя холодный воздух верхом.

Сам я встал в стороне, под старой липой, откуда просматривалась вся поляна. Со стороны это выглядело скромностью хозяина, уступившего праздник гостям. На деле под моей ладонью, прижатой к тёплой коре, сходились нити всей церемонии, и каждую предстояло тронуть вовремя. В прошлой жизни я так же стоял за кулисами на больших презентациях: на сцене блистают докладчики, а человек с общим пультом держится в тени и следит, чтобы всё произошло вовремя.

Арка поднималась в самом центре поляны. Два молодых клёна и две рябины сплелись стволами в высокий свод, кора на сплетениях срослась гладкими кольцами, и всё вместе походило на работу ювелира, которому вместо золота выдали живое дерево.

Под сводом ждал жрец из Волгина. И перед началом старик подошёл ко мне сам, мелкими шагами, придерживая полы рубахи.

— Ваша работа, барин? — он кивнул на свод и понизил голос до шёпота. — Сорок лет служу Ладене, а под живым деревом венчать буду впервые. Скажите мне честно, богиня не осерчает?

— Ладена любит брачующихся, вы же сами так учите, — ответил я. — А дерево она любила ещё раньше людей. Ведите обряд спокойно, эта арка на нашей стороне.

Он покивал, потрогал сросшуюся кору ещё раз и вернулся под свод заметно повеселевшим.

Сухомлин вышел на середину, дождался тишины и повёл рукой в сторону дома.

— Дорогие гости! — голос его налился той бархатной силой, за которую я и платил ему жалованье. — Ладена не любит долгих речей, она любит любящих. Встречайте!

По моему знаку лес открыл две тропы.

Горенков шёл от дома, и деревья мягко смыкались за его спиной, отрезая обратный путь. Настенька шла от гостевого крыла, и её тропа вилась через сад, среди поздних астр. Дорожки эти я выстроил так, чтобы жених и невеста до самого свода друг друга не видели и гости быстро разобрали суть замысла.

По лавкам пошёл шёпот, кто-то из невестиных тёток привстал, заглядывая за деревья, и Сухомлин негромко пояснил на всю поляну:

— Две дороги, господа. Каждый идёт своей, как шёл всю жизнь до этого дня. А сведёт их воедино сама Ладена.

Обычай этот мы с ним сочинили позавчера за вечерним чаем, немного изменив стандартные традиции. Впрочем, жених и невеста были только рады, что церемония не была скучной.

И сейчас было видно: вдохновенная выдумка Сухомлина стоила каждого рубля жалованья. Тропы сошлись у арки в одну дорожку, и Горенков с Настенькой увидели друг друга разом, в трёх шагах, под живым сводом.

Михаил замер на полушаге, забыв закрыть рот. Настенька поднесла ладонь к губам, и даже с моего места было видно, как дрогнули у неё ресницы.

— Ладена свела ваши дороги в одну, — сказал жрец и стукнул посохом в землю. — Подойдите, дети.

Они подошли и взялись за руки, и я тронул первую нить.

И арка зацвела у всех на глазах. От верхней точки свода вниз по обеим дугам покатилась волна белых цветов, мелких, как вишнёвый цвет, и волна эта шла неторопливо, давая каждому на поляне время понять, что глаза его не обманывают. Кто-то на дальних лавках охнул в полный голос. Мать невесты поднялась, прижимая платок к щеке. Жрец задрал голову к своду, и посох в его руке заметно качнулся.

Следом я тронул вторую нить, и проснулось платье. Зелёные прожилки на золотом шёлке выпустили бутоны, которые раскрылись тем же белым цветом, и невеста зацвела вместе с аркой, единой волной. Настенька глянула на свой рукав и засмеялась сквозь слёзы, тихо и неверяще, а Горенков смотрел на неё так, что первые слова жрец повторял ему дважды.

— Перед богами и людьми спрашиваю, — говорил старик. — По доброй ли воле идёшь, Михаил?

— По доброй, — хрипло ответил Горенков и откашлялся. — По самой доброй.

— По доброй ли воле идёшь, Анастасия?

— По доброй.

— Тогда пусть слышит вас Ладена.

Дальше пошли клятвы, простые и старые, про общий хлеб и про беду на двоих, и пока молодые их произносили, арка тихо роняла цветы. Лепестки ложились на плечи невесты и на седую голову жреца, а детвора у передних лавок считала их вслух, сбиваясь и начиная заново. Обрывки этого счёта долетали даже до моей липы.

— Сорок два, — доложил Пушок из кроны надо мной. — Я считаю точнее, у меня глаз намётанный. Сорок два лепестка на невесте, стало быть, сорок два счастливых года. Солидно. На женихе тридцать восемь, но ему не говори, пусть живёт спокойно.

Я не ответил, потому что в этот момент удерживал обе волны разом — цветочную на арке и цветочную на платье — и следил, чтобы ни одна не выдохлась раньше клятв. Работа эта была тоньше любого боя на моей памяти. Лес охотно давал силу, но такое быстрое цветение в конце сентября стоило ему труда, как немолодому певцу высокая нота, и я подпитывал его своей маной, ровно и незаметно.

Жрец соединил руки молодых своим платком и произнёс последние слова, и поляна ожила. Гости хлопали стоя, тётки невесты ревели в четыре платка. Сослуживцы Горенкова крикнули «горько» раньше всякого застолья, а Сухомлин, управляющий этим ликованием, первым смахнул слезу перчаткой, полагая, что этого никто не видит.

Ярина стояла поодаль от лавок, под клёном, в платье из тёмной листвы, и ответила на мой взгляд коротким кивком мастера, принимающего заслуженную похвалу. Ночная работа того стоила, и мы оба это понимали без слов. За кивком последовала короткая усмешка, по которой читалось, что должок за платье она с меня ещё стребует с процентами.

Потом я нашёл взглядом Лизу среди гостей у передних лавок. Она смотрела на молодых с той тихой улыбкой, которую видел у неё редко и запоминал каждый раз. Улыбка эта жила больше в глазах, и от неё лицо Лизы делалось моложе. Я поймал себя на том, что улыбаюсь сам, стоя в одиночестве под липой, как последний дурак.

Не зря я всё это устроил здесь, у себя. Домашние всю неделю ходили именинниками, Степан довёл кухню до зеркального блеска. Егеря выпросили парадное сукно, и даже Тишь с утра начистила чешую о песок до медного отлива. Нам всем нужен был этот праздник после всего, что случилось за осень.

По времени всё тоже совпало удачно: ремонт в санатории затянулся из-за переезда корпусов.

Гладышев из-за свадьбы отложил отъезд ещё на день и теперь аплодировал вместе со всеми, сдвинув очки на лоб. Про камни, уже уложенные в его багаж, я старался сегодня не вспоминать, и правая ладонь моя вела себя на удивление смирно.

Родители Горенкова подошли ко мне, когда гости потянулись с поляны к дому. Отец Михаила, грузный мужчина, начал говорить ещё за пять шагов.

— Ваше благородие… Всеволод Сергеевич, — он сбился и начал снова. — Я ведь Мишку помню вот таким, с лошадьми мне с детства помогал. Когда он про баронскую свадьбу написал, я, честно скажу, не поверил. Думал, приукрашивает сын… А тут… — он повёл рукой в сторону арки и опять сбился. — Деревья цветут. Осенью-то. Над моим Мишкой.

— Отцвели уже, так что всё по чину, — чуть улыбнулся я.

— Вы ведь знаете нашу ситуацию, — вступила мать, кланяясь. Напомнила, что их дворянский род обеднел и осталось там только имя. — Чем такое отдаривать, ума не приложу. Но вы только скажите, мы всё сделаем…

— Ничего не надо, — строго ответил я. — Михаил помогал мне, когда помощь была нужнее всего. Сегодняшний день из того долга и вырос, так что мы в расчёте. Идите к столу, вас там первыми ждут.