Друид. Вне времени (СИ) - Молотов Виктор - Страница 32

Вениамин кивнул, но глаза его продолжали ощупывать лес до самых ворот. Любопытство в этом парне сидело глубже страха, и я пока не решил, записывать это в достоинства или в риски.

К ночи повозка вкатилась в ворота поместья. И дом встретил нас тёплыми окнами, Степаном на крыльце и Пушком, который вылетел откуда-то с водостока и с разбегу занял своё законное место у меня на плече.

— Наконец-то! — заверещал он мне прямо в ухо. — Я тут чуть с тоски не облез! Степан твою кашу богам так и не отдал, между прочим, стоит и стоит… А это кто такие? Ух ты, одинаковые!Так, а почему их двое и они одинаковые? Это выгоднее выходило?

— Потом объясню, — мысленно пообещал я.

Я представил Степану брата и сестру, без подробностей.

— Выдели им отдельные комнаты в гостевом крыле, — распорядился я. — Баню затопи, одежду чистую подбери по росту. И накрывай на стол, все с дороги голодные.

Степан окинул близнецов одним цепким взглядом, всё про них понял по стёртым запястьям, ни о чём не спросил и увёл обоих в дом с той спокойной деловитостью, за которую я ценил его больше всего.

Пушок увязался следом, свесившись с перил, и до меня ещё долго доносился его мысленный комментарий про то, что одинаковых людей надо было брать со скидкой.

Сам же я поднялся в кабинет, отпёр потайное отделение стола и убрал листок туда, к самым важным бумагам. Прежде чем закрыть дверцу, я секунду помедлил, и листок на прощание шевельнул уголком.

— Отдыхай, сотрудник, своё задание ты отработал сполна.

Ужин накрыли поздний, но со всем радушием, на какое был способен Степан после разлуки с хозяином.

Близнецы спустились к столу уже чистые, отмытые, в свежей одежде, и перемена оказалась разительной. Варвара из серой арестантки превратилась в ту самую красивую брюнетку, которую я угадал ещё во дворе острога, только теперь это было видно всем. Вениамин, причёсанный и выбритый, сделался похож на молодого земского врача.

Держались оба скованно, ели поначалу осторожно, но тепло дома брало своё, и к середине ужина плечи у обоих понемногу опустились. Варвара то и дело касалась пальцами чистой скатерти, будто проверяла, не мерещится ли, а Вениамин, поймав мой взгляд, впервые за два дня улыбнулся без злости.

Лиза познакомилась с ними прямо за столом. Расспрашивала она умело, по-лекарски. Близнецы отвечали поочерёдно, перебивая и поправляя друг друга на каждой мелочи.

— Три года при уездной больнице состояли, — говорил Вениамин.

— Три с половиной, — поправляла Варвара.

— Три, Варя. Полгода ты проболела.

— Я проболела, а больница стояла? Значит, три с половиной.

По этим поправкам Лиза, судя по её глазам, узнала о близнецах больше, чем из всех ответов вместе взятых.

Потом она наклонилась ко мне, благо сидела рядом, и тихонько шепнула:

— Силы в них довольно много, Сева. В обоих. Я такое чувствую, когда рядом сижу. Хорошее будет подспорье.

— За тем и вёз, — так же тихо ответил я. — Присмотрись к обоим ближе, без спешки. Мне понадобится твоё слово о каждом, прежде чем подпускать их к пациентам.

— Хорошо, — кивнула Лиза.

А после ужина я позвал Гладышева в мой кабинет.

Там я зажёг лампу, задёрнул штору и только после этого повернулся к гостю.

— Простите, что так поздно, Тимофей Петрович, и что с дороги не даю отдохнуть, — начал я. — Но есть одно дело, которое я давно хочу с вами обсудить и всё откладываю. Потому что начинать этот разговор не хотелось. А надо бы.

— Не томите, — его глаза зажглись знакомым любопытством.

Я выдержал паузу, подбирая слова. Признаваться в таком было тяжелее, чем торговаться со смотрителем.

— Помните, я показывал вам два камня? И вы тогда сказали: никого сильного с ними наедине не оставлять.

— Помню, — медленно проговорил он. — Такое не забывается, господин Дубровский.

Лицо Гладышева при этих словах сделалось серьёзным. Любопытство из глаз никуда не делось, но поверх него легла та собранность, с какой он утром слушал пульс умирающего стражника.

— Так вот, — я выдвинул ящик, развернул холстину и снова положил камни на стол, между нами. Два зелёных омута тускло блеснули в свете лампы, и мне показалось, что они нас приветствовали. — Наедине с ними остался я сам. И теперь хочу от них избавиться.

Глава 14

Гладышев молчал долго. Он смотрел на камни, и по его лицу я видел, как учёный в нём борется с обывателем. Человеку захотелось бы уже отодвинуться от стола подальше, а учёный, наоборот, прикидывал, с какого края браться.

— Рассказывайте, — велел он наконец. — Всё, с самого начала и ничего не смягчая. Считайте это анамнезом, господин Дубровский. Врать врачу вы, надеюсь, не станете.

И я рассказал. Про то, как забрал камни с пепелища Тумалинской твари. Как испытал их на накопителях и как они досуха выпили чужую гниль. Как на обратной дороге в моей голове впервые зазвучала мягкая, ласковая уверенность, притворявшаяся моей собственной мыслью, и сулила мне бессмертие.

Как я отказался вслух, а после отказа ко мне стали приходить лекарские знания, готовыми, чужими устоями, и сила моей магии выросла так, что я сам не узнавал её пределов. Как в остроге я опознал наперстянку раньше, чем успел подумать. И как разряжая амулеты, я выбрал камни, хотя мог обойтись огнём.

Мог, но не захотел.

Пока я говорил, воздух в углу кабинета едва заметно сгустился. Валерьян. Дед проявляться не стал, но присутствие его я чувствовал так же ясно, как сквозняк от неплотно прикрытой двери. Подслушивал, старый сторож, и я решил ему это позволить. От него мне скрывать было нечего, он и так знал половину.

Но начать я хотел именно с Гладышева, потому что из всех живых людей вокруг меня в этом деле разбирался он один, и потому что старику я верил.

Я многое слышал об этом человеке. Тогда, покидая университет, мне довелось поймать пару слухов. Да и студенты, что когда-то обитали на моей территории, говорили об этом учёном.

Гладышев — достойный человек. И я могу ему довериться.

— Стало быть, отказались вслух, — повторил Гладышев, когда я умолк. — Но при этом так вышло, что вы всё равно совершенно случайно приняли его договор… Голубчик, да вы же классический случай. Только не по моей части, а по части тех историй, которые наука брезгует записывать. Ну да ничего. Будем записывать вместе.

Он поднялся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, и заговорил уже другим голосом, лекционным, каким объясняет, вероятно, своим студентам устройство кровообращения.

— Начнём с теории, чтобы вы понимали, с чем живёте. Я говорил вам тогда: в этих камнях сжатая жизнь, взятая дурно. Так вот, я ошибся в одном слове. Не жизнь. Жизни, — он поднял палец. — Тварь пятьсот лет пожирала всё, что дышит, и не всякая её добыча растворялась до конца. Что-то оседало. Самое плотное, самое упрямое, то, что в человеке не переваривается. Назовите это душой, если угодно, я, как физиолог, предпочитаю говорить «слепок», но сути это не меняет. Камни, судя по всему, и есть та кладовая, где эти слепки осели. А теперь глядите, что выходит. Вы отказались от сделки целиком. Но сделка, похоже, умеет заключаться по частям. Вы взяли силу. Взяли знания. А в таких договорах, голубчик, ничего не дают просто так. Только под залог.

— Под какой залог? — уточнил я.

— Под вас, — Гладышев остановился напротив и поглядел на меня поверх очков, серьёзно и печально. — Сила и наука одного из тех, кто заперт в камнях, перекочевала к вам. А взамен вы, судя по всему, становитесь для него жильём. Квартирой, если хотите. И пока он тихий квартирант, шепчет да подсказывает. Но всякий квартирант, попомните моё слово, рано или поздно начинает считать квартиру своей. Вот этого допустить нельзя. Никак нельзя.

В кабинете стало очень тихо. Ситуация оборачивалась крайне плохо Получается, что человек, что сидит во мне…

Проклятье, да о чём я думаю? Начнём с того, что во мне в принципе сидит человек! Чья-то душа! И эта душа хочет от меня чего-то. Вот только ответа на главный вопрос у меня пока что нет.