Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 7

Остроносый осёкся. В горнице стало тихо. Румяный фыркнул в бороду, сонный приоткрыл веки.

— Дерзишь, — процедил остроносый.

— Не дерзю. — Я качнул головой. — Отвечаю. Ты меня воблой назвал — я тебе ответил. Хочешь дальше меряться, кто кого перешибёт, — давай. Только звал ты меня, боярин, не воблу взвешивать, а по делу. Так, может, о деле и потолкуем? А меня щупать — пустое. Я не девка на торгу, чтоб меня за бока мять.

Тут румяный от души засмеялся.

— А он за словом в карман не лезет, — сказал он, отсмеявшись. — Гляди-ка. Воблу взвешивать… — Он утёр глаз. — Ладно, малый. Не серчай на Гордяту, он у нас колючий, такая порода. — Румяный поглядел на меня уже с интересом. — Садись, что ли. В ногах правды нет.

Мне пододвинули скамью. Я неторопливо сел, будто так и надо. Волк остался стоять.

Сонный, в середине, наконец подал голос. От него все приумолкли — видать, он тут был главный, хоть и сидел сонной глыбой.

— Тощой ты и впрямь, — проговорил он, разглядывая меня из-под век. — Да только Путята зря болтать не станет. А Путята сказал: с этим мальцом говорить стоит. Голова, говорит, у него не по годам. — Он помолчал. — Вот и поглядим на голову. Тело-то нам твоё без надобности.

— Голова при мне, — сказал я. — Спрашивай.

— Спрашивать буду, — сказал сонный. — А ты отвечай и не юли, малый, юлу я за версту чую.

— Не буду юлить, — сказал я. — Если и ты со мной начистоту.

Румяный приподнял бровь, остроносый Гордята фыркнул — дерзко, мол. Но сонный не сердился. Только головой качнул.

— Поглядим, кто с кем начистоту. — Он сложил руки на животе. — Путята сказывал, ты к нам сам просился. Дескать, есть у тебя слово, как нашу проблему решить. Так?

— Так.

— И что ж ты в наших бедах смыслишь, заезжий малый? Ты тут без году неделя, а мы этот город три поколения держим.

— В ваших бедах смыслю мало, — сказал я честно и увидел, как они переглянулись — не ждали, что признаюсь. — Города вашего не знаю, раскладов ваших не знаю, кто с кем и против кого — тоже. Тут вы меня умнее, спору нет. — Я выдержал паузу. — Зато я знаю как мыслит тот, кто город изнутри ломает, потому что сам так делаю, когда надо. И вот это знание у вас, бояре, и есть слабое место.

Тихо стало в горнице. Сонный приоткрыл веки чуть шире.

— Какой такой враг? — спросил остроносый резко. — Ты о чём это, вобла?

— О купцах ваших, — сказал я. — Что на вече глотки дерут.

— Купцы — не враг, — отрезал Гордята. — Купцы — мошкара. Прихлопнем, как надумаем.

— Прихлопнете, — согласился я. — Только не в купцах дело. Сами-то вы это знаете, оттого и не хлопаете до сих пор. Будь дело в крикунах — давно бы их на воротах вздёрнули, своими руками. А вы не вздёрнули. Зовёте чужака. — Я обвёл их взглядом. — Значит, боитесь и не купцов, а того, кто за ними.

Румяный перестал улыбаться. Гордята застыл с открытым ртом. И только сонный глядел на меня всё так же спокойно — но что-то в его взгляде переменилось, отвердело.

— Гляди-ка, — проговорил он негромко. — А Путята не соврал.

— Я ещё ничего не сказал, — заметил я. — Я только повторил то, что вы сами знаете. Теперь хочу услышать то, чего не знаю я. Без этого мне вам не помочь. — Я поглядел на сонного в упор. — Карты на стол, бояре, или я встаю и ухожу, и сидите дальше со своей бедой сами.

Гордята вскинулся, но сонный поднял ладонь, и остроносый смолк.

Сонный долго думал, а я не торопил. Потом он кивнул — будто что-то решил про себя.

— Ладно. Слушай. — Он подался вперёд, и сонная одурь сошла с лица, открыв холодный, цепкий ум. — Город наш мы держим крепко. Спокон веку. Купечество при нас жило тихо. Торгуй, богатей, дань плати, а во власть не суйся, власть — наша. И так было, покуда пол года назад не пошло.

— Что пошло?

— Брожение. — Сонный поморщился, будто слово было кислое. — Сперва по мелочи. То один купчишка на вече вякнет не по чину, то другой. Раньше за такое мы их быстро укорачивали. — Он покосился, и я понял: укорачивали Зубом. — А теперь укорачиваться перестало. Чем больше давишь — тем злее лезут. И не один, не два. Все разом. Будто кто их подзуживает по всему городу.

— Подзуживает, — повторил я. — Кто?

— А вот это, малый, мы и сами хотели бы знать. — Румяный наконец заговорил, и весёлости в нём не осталось. — Думаешь, мы дураки? Думаешь, не искали? Искали. Да только не нашли концов. Купцы недовольны — а отчего вдруг так дружно осмелели, поди разбери. Серебра им со стороны никто не носит, мы проверяли. Чужих в городе, что воду мутят, не видать. А брожение будто само собой растёт.

— Само собой ничего не растёт, — сказал я.

— Вот и я о том. — Сонный кивнул. — Кто-то умный и осторожный за этим стоит. Рук не марает и следов не оставляет. Сидит в тени и дёргает за ниточки. А кто — мы не ведаем. — Он помолчал, и голос его стал тяжелее. — И вот что страшнее всего, малый. Этому кому-то нужны не деньги. Деньги мы бы поняли. Ему нужен город.

В горнице повисла тишина. Вот оно — то, чего я искал. Они знали больше меня про город, но в главном были в тумане, как и я. Кто-то большой, умный, невидимый раскачивает Устье изнутри и метит забрать его целиком. Тень чья-то.

И эта тень мне кое-что напомнила еще из прошлой жизни.

— Теперь скажи ты, — произнёс сонный, глядя на меня. — Ты сказал, что знаешь, как мыслит такой враг. Так скажи: что бы ты делал на его месте? Куда бы метил?

Я подумал и ответил.

— На его месте я бы город не штурмовал. Зачем? Стены крепкие, дружина при вас, в лоб не возьмёшь. — Я говорил, раскладывая им старую как мир схему моего мира. — Я бы сделал так, чтоб город сам себя сожрал. Стравил бы низ с верхом. Купцов — с боярами. Раздул бы старую обиду. Сказал, что вы богатеете, а купцов жмете. Доколе терпеть. Дал бы им ваших же вожаков, городских, кому вы давно поперёк горла. И ждал бы пока вече не треснет и пока вы сами друг другу глотки не начнёте рвать. А как треснет — тут-то город и мой будет. И войду я в город защитником обиженных. По приглашению войду и сяду править.

Я замолчал. Молчали и они.

— По закону, — повторил сонный. — Чтоб вече само его призвало.

— Само, — кивнул я. — Силой вольный город не возьмёшь. Будет бунт, осада, кровь, чужие на помощь сбегутся. А по приглашению — никто и не пикнет. Только соломку подстелить надо, чтобы свои люди везде были.

Гордята выругался сквозь зубы. Румяный потёр лицо ладонью, а сонный сидел неподвижно, и я видел, что попал. Назвал то, что они и сами смутно чуяли, да боялись выговорить.

— Складно рисуешь, малый, — проговорил он наконец. — Уж больно складно. Будто сам так делал.

— Делал, — честно соврал я. — Не с городом. С людьми поменьше.

Сонный долго смотрел на меня. Потом откинулся, и веки снова полуприкрыли цепкие глаза.

— Голова у тебя и впрямь не по годам, — сказал он. — Складно говоришь и страшно говоришь. И, чую, верно говоришь. — Он помолчал. — Ну так что ты нам предложишь, голова? Раз всё так разумеешь.

Вот и дошли до истины. Теперь — торг.

— Предложу простое, — сказал я. — Я найду того, кто за купцами стоит и обрублю ему руки в вашем городе. Чтоб оборвались ниточки, за которые он дёргает, а вече осталось ваше.

— Найдёшь, — хмыкнул Гордята. — Мы три поколения тут, и то не нашли, а ты, заезжий, найдёшь.

— Найду. Потому и не нашли вы, что искали неправильно. Вы искали чужака — а чужака там нет. — Я качнул головой. — А я искать буду того, кто слишком громко зовёт. Вашего же, городского, кто вдруг осмелел не по чину. Кто-то ведь этих купцов в кулак сбивает, на вече толкает. Вот их и возьму, а взяв спрошу. Мои воины умеют спросить так, что отвечают всё.

Сонный смотрел на меня из-под век, не перебивал.

— Возьму одного — он выведет на другого. Тот — на третьего. И так, ниточка за ниточкой, дойду до того, кто над ними. — Я обвёл их взглядом. — Не сразу. Дело долгое, грязное. Но дойду. Это мы умеем.

В горнице стояла тишина. Они слушали уже всерьёз.