Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 56

Я подобрался. Вот оно.

— Схватится, — согласился Пахом. — Только раствор — он для клади, чтоб камень с камнем держал. А сам по себе он слабый. Ты из него шар слепи — он у тебя от щелчка треснет.

— От щелчка? — Онисим нахмурился. — Ну, может, и треснет. Хотя тут глядя как замешать.

— Как ни мешай.

Старики уставились друг на друга.

— А я тебе говорю — глядя как! — Онисим встал. — Мой мастер сказывал, был раствор, которым южане не то что клали, а лили. Целыми стенами лили. И стоят те стены поныне, а стоят они, почитай, тыщу лет.

— Брехня стариковская, — отрезал Пахом.

— Может, и брехня. — Онисим сел обратно. — А только он и рецепт называл. Он говорил: они в известь толкли жжёный кирпич.

Пахом открыл рот.

Потом закрыл и медленно повернулся к своей печи, где на досках сохли миски.

— Жжёный кирпич, — сказал он. — В известь.

— В известь.

— На кой?

— Того не ведаю, — честно сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Говорил: так делали, и оно каменело намертво.

Пахом поднялся и захромал вокруг навеса, глядя под ноги. Все молчали.

— Не пойму, — сказал он наконец, останавливаясь. — Дед, ты мне вот что растолкуй. На кой в известь черепок сыпать? Известь с песком вяжет — это я знаю, это всякий знает. А черепок тут при чём? Он же мёртвый. Он в огне побывал, из него всё вышло. Хоть мешай его туда, хоть не мешай.

— Того не ведаю, — сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Я его спрашивал, а он мне: делали так, и всё тут.

— Вот и я говорю: брехня.

— Может, и брехня. — Дед пожал плечами. — А стены стоят.

— Где они стоят? На Юге? — Пахом фыркнул. — Ты их видал?

— Не видал.

— И я не видал.

Они замолчали, глядя друг на друга.

— Ну а чего гадать-то? — подал голос Первуша. — Замесить и поглядеть. Один замес с черепком, другой без. Оба высохнут — стукнуть, да и всё.

Пахом обернулся к нему так резко, что чуть не потерял шапку.

— А ведь дело говорит малец, — сказал он. — Кормчий, слышал? Мы тут сидим, языками мелем, кто чего от мастера слыхал, — а спросить-то надо не мастера. Спросить надо камень. Сделаем два замеса, дадим схватиться и стукнем по ним обухом. Который выстоит — тому и верить.

— Три замеса, — сказал я. — С черепком, без черепка и с черепком вдвое против первого. Тогда сразу и увидим, куда идти.

— Ишь ты. — Пахом прищурился. — А ты, гляжу, эту науку знаешь.

— Знаю одну науку: не гадай, а пробуй. Всё, что можно проверить, надо проверять, а не спорить.

— Так-то оно так, — вздохнул гончар. — Только пробы эти время едят.

— Едят. Зато потом не переделывать.

— Погоди радоваться. — Пахом обернулся ко мне. — Кормчий. Ты ведь знал, куда идти. Ты не зря нас всех тут собрал.

— Я знаю, что камень можно сделать, если найти чем связать. А чем — не знал. Вот и собрал вас здесь подумать и решить.

Пахом хмыкнул.

— Хитрый ты.

— Дельный, — поправил Онисим. — Он не хитрый, он дельный. Хитрый бы сам придумал и себе славу забрал.

— И напортачил бы, — буркнул Пахом. — Ладно. Стало быть, так: известь, песок, толчёный жжёный кирпич, вода. Мешаем, льём в дубинину форму, ждём. Только я тебе, Кормчий, наперёд говорю, что с первого разу не выйдет. Тут нащупать надо, а её всякий раз наново нащупывают, потому что глина везде разная и известь разная.

— Знаю. Потому и будем пробовать.

— Погодите-ка, — сказал Бес.

Он поднялся от стены и подошёл. Взял с земли комок сырой глины, взвесил на ладони.

— Оно ж лёгкое выйдет, — сказал он. — Известь с песком — это чего? Это как камень-плитняк, не тяжелее. А ты, Кормчий, говорил, что тяжёлое надо. Чем тяжелее, тем крепче бьёт, так?

— Так.

— Ну вот. А оно у нас выйдет как пемза.

Он был прав, и я это упустил.

— Значит, надо утяжелить, — сказал я.

— Чем? — спросил Пахом.

Тут поднялся Кувалда. Он всё это время сидел молча, вертя в руках своё било, и слушал вполуха, потому что глухое ухо было повёрнуто к нам.

— ОКАЛИНА, — сказал он громко.

Все обернулись.

— Чего? — переспросил Пахом.

— ОКАЛИНА, ГОВОРЮ! — Кувалда махнул рукой в сторону распадка. — У МИКУЛЫ ПОД НАКОВАЛЬНЕЙ ЕЁ ГОРЫ! ЧЁРНАЯ, ТЯЖЁЛАЯ! И ШЛАК ЕСТЬ! ЕГО ВСЁ РАВНО В ОТВАЛ КИДАЮТ!

— Не ори, — поморщился Гнус. — Мы близко.

— ЧЕГО?

— Не ори, говорю!

— А, — сказал Кувалда потише. — Ну так окалина. Я её мету каждый день. Куда её девать, никто не знает.

Я поглядел на него.

— Кувалда, ты вторую умную вещь за день говоришь.

— А первая какая была?

— Первая — что молчал.

Мужики заржали. Кувалда тоже заржал, хотя, кажется, не расслышал.

— Годится окалина, — сказал Пахом задумчиво. — И шлак годится. Он тяжёлый, он не гниёт, огня не боится. Только крупный не бери — по крупному оно и расколется. Мелко бить надо.

— Значит, бить будем мелко.

Дубина всё это время сидел, что-то прикидывая, и наконец подал голос:

— Кормчий. С формой одна закавыка.

— Ну?

— Шар. — Он повертел в воздухе кулаком. — Форму-то я выточу, дело нехитрое. Только как я из неё готовое выну? Шар — он же круглый весь. Схватился внутри — и сидит, ни туда ни сюда. Мне что, форму колоть каждый раз?

— А разъёмную сделай, — сказал Первуша.

Все посмотрели на парня. Тот покраснел.

— Ну, — пробормотал он, — как у нас формы под лепные образки. Две половины, и в них шипы, чтоб не съезжали. Сложил, залил, схватилось — половины разнял, и вынимай.

— Ишь ты, — сказал Дубина уважительно. — А ведь верно. Шипы, значит. — Он поскрёб бороду. — Только оно к дереву прилипнет, у меня вон смола к чему хочешь липнет.

— Салом мажь, — сказал Пахом. — Или воском. Мы формы под изразцы всегда мажем.

— А заливать через что? — Дубина нахмурился. — Раскрою половины, налью в одну, накрою другой — так у меня сверху пустота останется. Пузырь.

— Отверстие сверли, — сказал я. — В одной половине, сверху. Сложил форму целиком, обвязал верёвкой — и лей через него доверху. И постукивай по бокам, чтоб воздух вышел, а раствор осел. Потом доливай, сколько уйдёт.

— А на кой-воздух гнать? — спросил Гнус.

— На то, что пузырь внутри — это дупло. Ядро с дуплом либо развалится в полёте, либо расколется прямо у нас в руках. Нам такое не надо.

Дубина покивал, уже прикидывая работу.

— Ну и последнее, — сказал я. — Мерить. Все шары должны быть одного размера, а раствор садится, значит, будут и мелкие. Как мерить будем?

— Кольцо, — сразу сказал Тумак.

Он до сих пор не проронил ни слова. Сидел с краю, слушал и глядел на землю.

— Кольцо деревянное, — повторил он. — По мерке. Прошёл шар свободно — годен. Не прошёл — велик, брак. Болтается — мал, тоже брак. Я такое дело знаю, у нас в артели так брёвна мерили под сруб.

— Вырежешь?

— Вырежу. Мне мерку дай, с чего снимать.

— Мерку возьмёшь у Щукаря, он знает.

— И вот ещё что, — Тумак поднял свою кривую руку. — Мерить должен один. Двое станут мерить — две меры выйдет, и обе врут. Пущай моё будет.

— Твоё, — сказал я. — Только уговоримся сразу: брак не жалеть. Что не прошло — разбил и обратно в замес.

— Не пожалею, — сказал Тумак. — Я в артели за это дело битым бывал, зато срубы у нас не косились.

Пахом хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Ну, стало быть, — сказал он. — Известь жечь, кирпич жечь, окалину бить, форму точить, кольцо резать. Работы — на всё лето.

— Нету у нас лета, — сказал я.

— Знаю, — вздохнул Пахом. — С тобой, Кормчий, никогда ничего нету. Ни лета, ни времени, ни покою.

Он повернулся к Онисиму:

— Печь под известь класть умеешь?

— Умею.

— А камень белый где брать? Тут его нету.

Онисим сдвинул шапку на затылок.

— Как это нету? Есть.

Мы обернулись к нему все разом.

— Где? — спросил я.

— Дык вон, — дед махнул рукой вниз по течению. — Ниже, где яр обваливается. Там пласт наружу вышел, вода подмыла. Белый, мягкий. Я вчера ходил, глядел.