Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 54

— Я тебя к жизни возвращаю. У тебя спина как доска была.

— Была доска, стала головешка.

Беса отпарили так, что он вылетел на улицу и ухнул в реку.

Щукарь в своём углу разомлел, разговорился и травил байки про то, как парились в старину, при прежнем атамане, и что нынешняя молодёжь пару не держит, а вот раньше…

— Дед, — сказал Лыко, — а при прежнем атамане бабы были красивше?

— А то, — важно сказал Щукарь.

— Врёшь.

— Вру, — согласился старик. — Дык что ж с того? Мне вспомнить приятно.

Я вышел последним, вместе с Буриломом. Мы спустились к воде и, не сговариваясь, вошли в реку по грудь — она была ещё холодная, майская, и обожгло так, что перехватило дух.

Атаман фыркал рядом, как медведь.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо.

Мы стояли в воде и глядели на берег. Над Хлыновом уже темнело. Горели костры у котлов, где Улита с бабами домывала посуду.

— Кормчий, — сказал Бурилом. — Ты когда мне своё оружие покажешь?

— Как соберём. Дней десять ещё, может, поболе.

— Десять дней, — повторил он. — Ну, десять я потерплю.

Он поплескал водой в лицо и добавил, не глядя на меня:

— Ты знаешь, чего я больше всего боюсь? Не Глеба. Я боюсь, что ты своё сделаешь, оно выстрелит, а я всё одно не пойму, во что мы влезли. Вот сижу, гляжу на всё это — на баб, на войско, на кузню за перешейком, — и чую, что жизнь другая пошла. Совсем другая, не та, к которой я привык. И назад её уже не завернёшь.

— Не завернёшь, — согласился я.

— Ну и ладно, — сказал Бурилом. — Ну и хрен с ней.

И побрёл к берегу, разводя воду грудью.

Утро было такое, каких по весне выпадает немного: тихое, тёплое, с молочным туманом над водой, который таял на глазах.

Хлынов завтракал. За ночь всё отоспалось после бани, и народ сидел у котлов разомлевший, добрый, ленивый. Даже ел медленнее обычного.

Троица устроилась неподалёку от меня. Гнус доедал вторую миску, Рыжий свою давно доел и сидел молча, а Бес ковырял ложкой без особой охоты.

— Кормчий, — сказал Гнус, отставляя миску. — Вот скажи мне, как человек человеку. Долго нам ещё эту серу нюхать?

— Долго.

— Я так и знал. — Он вздохнул. — Мы вчера в бане мылись — а от меня всё одно серой несёт. Изнутри несёт, понимаешь? Дарья говорит: Гнус, от тебя аж на два шага чёрту дурно.

— А ты в мятном мыле искупайся, — посоветовал Лыко с соседнего бревна. — Будешь чёрт с мятой.

— Тебя не спросили.

— Так я ж по-доброму.

Гнус поднялся, отряхнул колени.

— Ладно, братцы. Пошли, что ли, смерть молоть.

— Пошли, — Бес встал следом.

Рыжий поднялся молча.

Они двинулись вниз по берегу, к своей лощине за ручьём, и Гнус на ходу оборачивался и вещал:

— Вот вернёмся мы с войны, Кормчий, и я тебе скажу: мне за вредность работы отдельная доля положена! Все мечами машут, а я, может, единственный, кто с этой дрянью на «ты»!

— Договоримся.

— Ты запомни! При свидетелях сказано!

Они ушли. Я доел кашу, отдал миску и пошёл было к кузне — надо было поглядеть, как идёт прошивка.

Дошёл шагов на двадцать когда за поворотом берега грохнуло.

Звук покатился по реке, отскочил от того берега и вернулся звонким эхом.

Глава 25

Не плачь, ненаглядная, слёз не роняй,

Иду за хабаром в неведомый край.

Ты тянешь кудель при неровной свече,

А недруга сабля звенит на плече.

Я бежал и знал, что этого быть не может.

Зелье на воздухе не рвёт. Насыпь горкой, поднеси огонь — оно пыхнет столбом, зашипит, дымом задавит полберега, но не ударит. Чтобы ударило, ему нужна теснота. Стены, которые не пустят огонь вон и заставят его рвать наружу всей силой.

Значит, эти трое нашли куда его засыпать и заткнуть. Паразиты.

Ноги несли сами, песок уходил из-под подошв, а в голове раскладывалось поганое. Я знал, что делает такое с человеком, который стоял слишком близко. Оторванные пальцы. Посечённая рожа. Глаза.

За спиной топотало — бежал не я один. Ближе всех молотил ногами Клещ, за ним кто-то из новых, дальше стучал сапогами Волк, и голос его я слышал сквозь свой хрип:

— Куда⁈ Стой, дурень, куда лезешь без железа!

За поворот я вылетел первым — и встал.

Все трое паразитов были живы.

Стояли посреди поляны в десятке шагов от того, что осталось от бревна. Чумазые, оглушённые, но целые. Шапка у Гнуса съехала на ухо, Рыжий тряс головой, будто ему воды в ухо налили, а Бес глядел на бревно и не двигался вовсе.

Бревно лежало у ручья. Вернее, лежало то, что от него осталось. Полую сухую колоду, что мы таскали на дрова, развалило вдоль. Щепа была разбросана веером по песку, кора клочьями, а шагах в тридцати, у самой воды, торчал забитый в мокрый песок деревянный чурбак.

Я выдохнул. Потом набрал воздуху, но орать не стал.

— Живые?

Гнус повернулся ко мне. Глаза у него были круглые, а голос вышел вдвое громче нужного:

— Кормчий! Оно стрельнуло!

— Вижу.

— Да не просто, а прям рвануло! — Он шагнул ко мне, размахивая руками. — Оно чурку выплюнуло! Мы её забили намертво, я сам обухом заколачивал, вот такую, в две ладони! А оно её вышибло и вон куда всадило! Это ж сколько будет? Тридцать шагов? Сорок?

На поляну вываливались остальные. Клещ встал рядом со мной, поглядел на бревно и присвистнул. Волк подошёл с топором в руке, оглядел щепу, троих чумазых, чурбак в песке — и опустил топор.

— Это они, что ли, балуются? — спросил он.

— Они.

— А я, дурак, бежал, — Волк сплюнул. — Думал, Глеб пришёл.

— Так и я думал, — просипел Клещ, отдуваясь. — Я ложку бросил. Полную. Каша там осталась.

— Твоя каша не убежит.

— Она-то не убежит, а Дарья не поймёт.

Народу набегало всё больше — на поляну сыпались от котлов, лезли поглядеть, галдели. Кузнецы и Волк начали их разворачивать: все нормально и нечего здесь смотреть. Молодцы.

Я стоял и глядел на разнесённую колоду, и злость поднималась во мне, как вода в весенней протоке.

Могло убить. Разнести колоду на них, вогнать эту чурку кому-нибудь под ребро, выжечь глаза. И остался бы я без Беса, без Рыжего и без единственного человека на реке, который умеет и молчать где надо, и трепаться где надо.

— Кто придумал, поганцы? — прошипел я, делая шаг навстречу.

Троица переглянулась. Гнус спрятался за Беса.

— Ну… — Гнус поскрёб под шапкой. — Все придумали.

— Он придумал, — сказал Рыжий, кивнув на Гнуса.

— Благодарствую, предатель! Век твоей доброты не забуду! — взвизгнул Гнус и отпрыгнул еще дальше.

— Не за что.

— Я спрашиваю: как дошли до такого?

Гнус собрался и я увидел, что оправдываться он не станет — он этим гордился.

— А вот как, — сказал он. — Я тебя, Кормчий, сколько раз спрашивал: сколько зелья в твою трубу класть? А ты мне: после скажу, после скажу. А мы который день мелем и не знаем, для чего мелем. Мне что, до старости толочь и гадать? Ну и стали думать. Ты ж сам объяснял при всех: труба, зелье, ядро сверху, огонь сзади. Мы и говорим: чего гадать-то? Давай проверим.

— И на бревне проверили?

— Ага, — он показал на остатки колоды. — Она полая была, гнилая изнутри. Чем не труба? Дупло почистили, зелья на дно, чурку сверху вбили. Дырку сзади проткнули, фитиль сунули.

— Далеко отходили?

— За тот камень, — сказал Бес.

Он сказал это тихо, и по нему было видно: посчитал уже, что могло выйти. Бес считал такое быстро.

— За камнем легли, — добавил он. — Фитиль долгий брали.

Хоть за камнем и ума лечь хватило.

— И что вышло?

— С первого разу ничего, — оживился Гнус. — Пшикнуло, дым пошёл, чурка на локоть выехала и села. Мы решили, что мало сыпнули. Прибавили вдвое. Тут уже фыркнуло, чурку выкинуло шагов на пять. Мы посидели, подумали — и решили: ага! Чем больше сыпем, тем дальше кидает!