Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 4

— Трое там самых горластых купчишек. — Путята загнул три пальца. — Этих бы убрать по-тихому, ночью, чтоб поутру их на собственных воротах нашли. Город сразу присмиреет, остальные языки в зад втянут. — Он откинулся, глянул на меня в упор. — Работа по тебе, Кормчий. Заплачу щедро, не обижу.

Вот, значит, как. Купцы на вече. Он явно Завида с дружками имеет ввиду.

Интересно выходит. Путята хочет, чтоб я зарезал своих же.

Я не дрогнул лицом. Помолчал, будто прикидываю цену, — а сам думал. Если откажусь в лоб — Путята смекнёт, что мне эти купцы не чужие, что я с ними одной верёвкой связан, потому что, по его разумению, наёмник от лёгких денег не бегает.

Значит, отказаться надо так, чтоб вышло не «не хочу», а «не по чину».

— Нет, — сказал я.

Путята поднял бровь.

— Нет? Я ж ещё цену не назвал.

— И не называй. — Я качнул головой. — Ты меня, воевода, с кем-то спутал. Я тебе кто — тать подзаборный, чтоб по ночам купчишек в их же постелях резать? Это работа для уличных, для голытьбы с ножиком за голенищем. За такую грязь пускай берётся тот, кому имя терять не жалко. — Я выдержал паузу. — А мы крепость на щит возьмём. Обоз через дикое поле проведём. Гостя дорогого сквозь любую напасть протащим. За это нам и платят, и платят хорошо. А душить спящих торгашей — это мокрая работёнка для тех, кто ничего другого не умеет.

В горнице стало тихо. Молодцы по углам переглянулись. Я только что в доме Путяты, при его людях, обозвал его заказ работой для шпаны — и сказал это, глядя в глаза.

Путята смотрел на меня, а потом, неожиданно, крякнул. То ли рассмеялся, то ли рыкнул.

— Гордый, — сказал он. — Гордость — она хороша, пока по карману.

— Гордость дешевле дурной славы, — отозвался я. — Прирежу твоих купцов — кто меня после наймёт? Слух пойдёт, что Чёрная гридь за грош своих заказчиков душит. А с таким слухом мне одна дорога — в петлю.

Это его проняло. Он мужик битый и понимал, что верно говорю.

Только мне сейчас важнее было другое. Отбиться от заказа — это полдела. Мне надо понять, что за этим заказом стоит. И я закинул ленивый камешек мысли, будто меж делом. Так, размышление вслух.

— Чудно только мне, воевода. — Я повертел в пальцах пустой кубок. — Трое купчишек на что они тебе сдались-то? Купец — он трус. Поорёт на вече да и сядет, как прикрикнешь. Сила-то у тебя — вон, по углам стоит да внизу ждёт. Своих бы и послал. Тихо, по-семейному разобрались бы и всё. Вместо этого ты чужаков зовёшь, заезжих. — Я поднял на него глаза. — Будто своими руками в это дело лезть неохота. Или нельзя.

Путята сразу не ответил и вот эта короткая заминка, в один удар сердца, сказала мне больше всяких слов. Потом у него дёрнулся желвак на битой скуле. Глянул он на меня как на собаку, что вдруг понюхала не там, где велено.

— А ты не по делу любопытен, — проговорил он медленно.

— Я осторожен, — поправил я. — Прежде чем в драку лезть, гляжу, кто за углом стоит. Привычка. С ней дольше живут. Те трое купцов воду мутят или вообще?

Путята задумался на секунду и это его и выдало. Значит дело не в Грека дружках. Дело гораздо серьезнее, чем эти трое, что не вовремя вылезли.

— В них троих, — ответил воевода, но я-то уже догадался, что это не так.

Я помолчал, поставил кубок, а потом накинул ему мыслишку, будто и не думал вовсе, а так, обронил её по пути:

— За купчишками-то кто-то стоит. Так ведь, воевода?

Я не знал точно. Сказал наугад — как палку в тёмную воду сунул, чтобы проверить, есть ли дно. Купец сам не осмелеет, кишка тонка. Раз осмелели, значит кто-то их всех подталкивает. Так получается.

Путята слегка дрогнул, да пальцы на столешнице застыли. Другой бы и не заметил, но я заметил, потому что этого ждал.

Попал. Во что — пёс его знает. Но дно там было, и моя палка в него ткнулась.

И вот тут важно было не лезть дальше. Не спрашивать «кто», не давить, не выдавать, что я сам ничего толком не знаю, а бью вслепую. Я придержал язык. Раз нащупал нитку, то разматывать её не здесь надо. Не перед Путятой.

— Ладно. — Я отвёл глаза первым, будто мне и неинтересно вовсе. — Не моё дело, чьи они там и кто за ними. Я к чему веду, воевода. Заноза твоя с купцами — заковыристая. Резать их нельзя, сам, поди, знаешь, иначе б давно порезал, не меня бы звал. А как иначе — это думать надо. — Я помолчал. — Сдаётся мне, я бы вам с этой бедой подсобить мог. Головой пособить, а не ножом.

— Так подсоби, — буркнул Путята. — Чего тянешь.

— А вот тут не обессудь. — Я качнул головой. — Тебе я говорить не стану. Не потому что глуп ты, — ты не глуп. А потому что не твоё это дело решать. Ты — рука. Тебе велят — ты бьёшь. Дело тут такое, что его не рукой решают, а той головой, что повыше тебя сидит. — Я выдержал паузу. — Сведи меня с теми, кто Устье вправду держит. Им и выложу.

Молодцы по углам напряглись. Гость хозяину в лицо сказал, что он не голова, а рука. Оскорбительно, Но Путята не вспыхнул. Сидел, смотрел на меня, и я понял, что он не обиделся. Зацепило его другое совсем. То, что я наугад брякнул про «кого-то за купцами», — оно у него внутри отозвалось, я по лицу прочитал. Он-то знал, во что я ткнул, а я не знал. И в этом была вся хитрость: пусть думает, что я знаю больше, чем сказал. Пусть гадает.

Он поднялся, опираясь на стол, и навис надо мной всей своей тушей.

— Дерзкий ты, Кормчий. Пришёл в мой дом, заказ мой обозвал, меня рукой назвал, а теперь к хозяевам просишься. — Он покачал бритой башкой. — Иной бы за такое уже рыб кормил.

— А я не иной.

— Вижу. — Он хмыкнул, и в маленьких глазах мелькнул живой интерес. — Ладно. Может, и сведу. Передам слово, кому надо. Захотят говорить — позовут.

— Добро.

— Только вот что. — Он наклонился, голос упал и потяжелел. — Покуда тебя не позвали — ты у меня на глазу со всей своей Чёрной гридью. Куда пойдёшь, с кем шепнёшься, чем дышишь — узнаю. И людей приставлю не таких, чтоб ты их враз приметил. — Он выпрямился. — Гуляй покуда, наёмничек, а я погляжу, что ты за птица. Больно складно для охранника мыслишь.

— Гляди, воевода. — Я встал. — Чистому глазу чужой пригляд не страшен.

— Вот и поглядим, какой ты чистый.

Я кивнул и пошёл к двери. Волк двинулся следом. Спиной я чуял тяжёлый Путятин взгляд — он провожал меня до порога, и в нём уже не было прежнего пренебрежения. Будто пригляделся хозяин к собаке, которую держал за дворнягу, и засомневался — а не волк ли.

Что ж. Пускай сомневается.

Одно я понял точно: за купеческой смутой кто-то стоит. Не пустой это крик, не сами они осмелели. А кто, зачем, насколько велик — про то я ещё ничего не знал. И знать пока было неоткуда.

Ночь стояла глухая. Город спал, редкие окна желтели сквозь ставни, под ногами чавкала весенняя грязь. Мы шли с Волком молча, плечо к плечу. Я знал, что он молчит неспроста — собирается с мыслями. Он всегда так помнёт своё, а после выложит.

Выложил шагов через сто.

— Ты ведь не знал, — сказал он, глядя перед собой. — Кто там за купцами стоит. Ты это с потолка взял.

— Кто стоит — не знал и сейчас не знаю, — ответил я. — А что кто-то стоит — это я не с потолка. Мне Путята сам показал. Два раза он дрогнул. Первый — когда я спросил, в трёх купцах ли дело. Второй — когда сказал, что за ними кто-то есть. Будь это пустые крикуны, он бы и ухом не повёл. А он дрогнул. Значит, дело не в тех троих.

— А какая сила — не ведаешь.

— Не ведаю, — признал я. — Вот это и грызёт.

Волк сплюнул в грязь.

— Тогда давай вместе помозгуем. Покуда идём.

И мы стали думать вслух, на двоих.

— Я так скажу. — Волк заговорил, и в голосе у него прорезалось напряжение. — Старые роды, что город держат, меж собой не дружат. Грызутся за вече, за пошлины, за то, чей человек в посадники сядет. Это вечная свара. Что, если один род поднял купцов на другой? Серебра подсыпал, силу за их спинами укрыл. Тогда тот, кто за купцами, — просто другие бояре. Свои же, городские.