Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 38

— На это они особо крякнут, — заметил Ворон. — Прокормить эдакую тьму — не шутка.

— Крякнут, — согласился я. — Да проглотят. Иначе им Глеб всю торговлю удавит, а это подороже выйдет.

Я оглядел роспись. Люди, железо, селитра, харчи. Всё, что нужно, чтоб из горстки лесных мужиков да городского отребья сколотить войско, а из железа с зельем — дьявола, что переломит хребет князю.

— Ну вот, — сказал я, сворачивая бересту. — С этим и пойдём к боярам.

Волк взял бересту, поднёс к оконцу, повёл пальцем по строкам, шевеля губами. Дочитал и присвистнул.

— Кормчий. — Он поглядел на меня, качая головой. — Ты хоть прикинул, во что это встанет? Прорва железа. Селитра по Грекову аппетиту. А харчей — на сотни ртов, до самой травы. — Он потряс берестой. — Это ж не роспись, а выкуп за целое княжество. Они на нас с этим счётом накинутся да и сожрут. Скажут — обнаглел лесной вконец.

— Не сожрут, — сказал я.

— Отчего это?

— Оттого, что считать умеют. — Я поднялся с лавки, потянулся, размял спину. — Ты гляди, Волк, с другого конца. Кажется тебе — прорва. А ты прикинь, что у них сейчас на другой чаше весов. У них торговля на реке встала. Каждый день, что Глеб сидит на воде, купцы недовозят товар, лавки пустеют, пошлины в казну не идут. Они каждый божий день теряют больше, чем во всей моей росписи написано. — Я забрал у него бересту. — Я им избавление продаю, а за избавление, когда нож у горла, платят не торгуясь. Ещё и в ноги кланяются. Причем заметь, я не прошу ничего сверх меры.

Волк подумал. Хмыкнул.

— А ведь верно, — сказал он. — Утопающий за соломину любые деньги отдаст.

— За соломину — да. Я же им не соломину протягиваю, а бревно.

Я сунул наши записи за пазуху.

— Пошли, — сказал я. — Пока светло.

— Куда на ночь глядя? Утром же сговорились.

— А чего тянуть. Дело горит — и у них, и у нас. — Я накинул кафтан. — Пойдём сегодня. Пусть не выспятся и думают, что и мы не спим. Оно так сговорчивее.

Волк усмехнулся, поднялся, повёл плечами.

Мы вышли из избы во двор. Смеркалось. Ватага провожала нас глазами, детвора притихла, а Радко из своего угла тихо перекрестил нас в спину — не то на удачу, не то от греха подальше.

— Слышь, Кормчий, — сказал Волк, когда мы шли к калитке. — А ну как заупрямятся? Ну как скажут — дорого, не потянем?

— Их проблемы. Мы выход найдем, а они пусть дохнут тут с Лобаном в городе и Глебом на реке, — сказал я. — Поторгуемся, поломаются для виду, а потом дадут всё.

— Уверен?

— Уверен. — Я толкнул калитку. — Чужими руками воевать сподручнее, Волк.

Мы вышли за ворота, в синие сумерки, и двинулись через притихающий город — к боярскому терему. Продавать вольному городу избавление от Глеба.

Глава 19

Не видно лиц, не слышен всплеск, туман ползёт по берегам.

В глазах у нас — холодный блеск, мы смерть несём своим врагам.

Поутру над Устьем стоял густой туман. Ночью чуть похолодало и натянуло этой молочной густоты. В десяти шагах уже ничего не разобрать, а город тонул в этой мути, как в мыльной воде.

К выделенному нам двору толпа повалила чуть свет.

Бирючи накануне обошли торг, прокричали от боярского имени: кто хочет к делу пристать, кому терять нечего, — ступай к тому двору, за оружейным рядом. Кормят, поят, платят. И потянулась к нам с рассвета вся городская голь.

Их было много. Больше, чем я думал.

Они вваливались в распахнутые ворота валом, толкаясь и переругиваясь. Оборванцы, беглые, пропойцы с трясущимися руками. Битые мужики с недоброй злобой в глазах. Парни, которых голод выгнал из деревень. Тати мелкого пошиба, что кормились с чужого кармана. Всякий сброд, что копится в углах большого города, как сор по канавам. Они лезли, орали, напирали задними на передних, спеша занять место поближе, словно гомонящая, немытая, оборванная река.

И река эта, вкатившись во двор, вдруг встала разом, будто налетела на невидимую стену.

Гвалт оборвался. Задние ещё напирали, ещё лезли, а передние уже упёрлись, замерли и попятились. Тишина покатилась по толпе назад, от ворот вглубь, гася крик за криком.

Всё потому, что они увидели, кто их встречает.

Посреди двора, в тумане, недвижно стояла вся ватага. На каждом — добрая кольчуга да шлем, из тех, что мы взяли с касимова добра. А поверх брони — плащи до самых пят, из грубой чёрной овчины. Лица тоже были укрыты по самые глаза чёрными тряпицами.

В белом молоке тумана они казались не людьми. Чёрные, безликие, недвижные — будто нечисть выступила из мглы, будто сам Чернобог прислал своих слуг за душами. Толпа глядела на них и не дышала, а многие украдкой сложили пальцы в оберег.

Я стоял чуть в стороне, у крыльца, глядел на всё это и, чего греха таить, был доволен.

Сработало ровно как задумал.

Вчерашний день я помнил как один долгий торг.

С боярами вышло быстро. Я выложил им роспись — и они схватились за сердце. Гордята побагровел, румяный застонал, даже сонный поморщился. Только четвертый хмыкнул и просто кивнул. Прорва серебра, целое состояние. Заупрямились было, заторговались с нами. Дорого, мол, не потянем, обнаглел ты, наймит, вконец.

Я не стал уламывать. Свернул бересту, поднялся.

— Прошу один раз, — сказал я им. — Не дадите — наймусь к другим людям, и дело с концом. А вы сидите да ждите, покуда Глеб реку наглухо перекроет и вытрясет из вас не роспись мою, а всё, что нажили. Бывайте.

И пошёл к двери.

Дальше порога я дойти не успел. Жадность в них поборолась со страхом недолго — страх победил, потому что нож у горла мотивирует лучше доводов разума. Кликнули обратно и дали всё что нужно до последней меры зерна. И селитру у Грека вписали, по хорошей цене, — а я и глазом не моргнул.

А как ударили по рукам, велел я на боярское же серебро скупить по торгу чёрную овчину. Мужики, когда я растолковал зачем, только рты пораскрывали.

— Кормчий, ты в уме? — Клещ вертел в руках косматую шкуру, будто дохлую кошку. — Мы в доброй броне ходим, в кольчугах. На кой-нам эти саваны чёрные? Что мы, за нового бога радеть собрались? Аль на похороны?

— На похороны, — сказал я. — На Глебовы. — И оглядел их. — Броня, Клещ, — она для тела, чтоб не проткнули. А чёрное одеяние — оно для чужой души. Мы теперь не лесные тати, за которыми стража с дубьём гоняется. Мы — Чёрная гридь. Нас должны знать и союзники и враги. Репутация, Клещ, именно так и появляется. Надо, чтоб враг, едва нас завидев, уже в портки наложил. Чтоб дрожал от одного нашего вида, пока мы его и пальцем не тронули. Полдела — это железо. А еще полдела — страх посеять.

Мужики поворчали, но послушались и вот теперь, глядя на побелевшую, онемевшую толпу, я видел, что не зря их заставил. Страх работал и работал безотказно.

Голытьба стояла ни жива ни мертва, глазея на чёрных безликих демонов, и всякий, кто ещё минуту назад лез по головам за тёплым местом, теперь думал, кажется, одно: а не бежать ли, пока цел.

Пора было начинать.

Тишину разорвал голос Волка.

— В очередь становись! — рявкнул он так, что задние вздрогнули. — По одному! Кто лезет без череду — пойдёт за ворота и обратно не войдёт! Живо!

Ватага качнулась, и двинулась вперёд. Безликие чёрные фигуры пошли на толпу и голытьба подалась назад, засуетилась, принялась выстраиваться в неровную колонну. Пара самых нахрапистых сунулась было вперёд без очереди — их выдернули за шиворот да отпихнули в самый хвост. Толпа усвоила быстро. Через малое время двор перерезала длинная кишка из оборванцев, что тянулась от крыльца до самых ворот и терялась в тумане.

У крыльца сел Волк. По одну руку от него — Лыко, по другую — Брага. Стол выносить не стали, обошлись лавкой. Лыко оглядел первого в очереди — испитого мужичонку, что переминался с ноги на ногу, — и ткнул пальцем:

— Подь сюда.

Мужичонка подошёл, сдёрнул шапку.

— Кем был, покуда в грязь не сел? — спросил Лыко без всякого вступления.