Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 31

Гордята нас с ходу, злобно и встретил.

— Явился! — Он ткнул в мою сторону костлявым пальцем. — Нашёл времечко встречаться, наймит! У нас тут земля горит, а он разгуливает! Знаешь ли ты, что нынче ночью в Устье приключилось⁈

— Знаю, — сказал я спокойно.

— Ни хрена ты не знаешь! — Гордята распалялся. — Тати ошалелые! Средь ночи на двор Гордея Лобана налетели! Стражу чуть не перебили, псов потравили, полгорода дымом заволокли — люди с постелей повскакивали, думали, преисподняя разверзлась! Разбой, какого Устье отродясь не видывало! — Он перевёл дух. — А ты где шлялся, сыскарь⁈

Я выждал, пока он выдохнется. Потом с улыбкой припечатал, так, что в палате стало слышно каждое слово:

— Это не тати. Это мы. С воеводой.

Гордята осёкся на полуслове, будто ему кляп в рот сунули. Румяный перестал обмахиваться. Даже сонный приоткрыл глаза и внимательно глянул на меня из-под век остро.

— Что ты сказал? — выдавил Гордята.

— Что слышал. — Я обвёл их взглядом. — Это мы нынче ночью наведались к Лобану. Мы, с воеводой. Никакие не тати.

Палата онемела на миг — а потом взорвалась.

— Ты⁈ — Гордята привстал, тыча пальцем то в меня, то в Путяту. — Вы⁈ Да вы в своём ли уме⁈ — Он развернулся к воеводе, побагровев ещё гуще. — Путята! Ты-то, старый пёс, куда глядел⁈ Ты — воевода Братчины, а не разбойник с большой дороги! Ты как дозволил этому… этому учинить эдакое⁈

Путята стоял у стены, невозмутимый, как валун.

— Дозволил? — прогудел он. — Я не дозволял. Я подсоблял.

Румяный боярин тихо застонал, схватившись за голову.

— Господи Иисусе, — пролепетал он. — Воевода — в разбое. Приплыли.

— Да как же это⁈ — не унимался Гордята. — Люди говорят, там резня была! Стражу лобановскую в куски! Псов потравили! Полгорода дымом заволокло!

— Врут люди, — сказал я. — Наполовину. Дыму мы напустили, псов усыпили — это да. А стражу никто в куски не рубил. Бегали они и орали, надышавшись. Двое, правда, полезли не вовремя — тех успокоили. Остальные живёхоньки. Молва, боярин, всегда вдесятеро раздует. Особливо если Лобану надо, чтоб раздули.

Гордята хватал ртом воздух, не находя слов. А я, выждав самую малость, добавил:

— Да, и казну его мы заодно вынесли. Всю до последнего слитка.

Вот тут и сонный боярин открыл глаза.

В палате настала тишина. Гордята медленно осел обратно на лавку. Румяный перестал стонать и уставился на меня, приоткрыв рот.

Волк за моим плечом чуть шевельнулся, скрестил руки. Он не сказал ни слова, но бояре покосились на него с опаской — от такой молчаливой громады веяло чем-то, отчего хотелось говорить потише.

Я поднял руку, пресекая новый гвалт.

— Слушайте до конца, — сказал я. — А там судите. Не с проста мы к Лобану полезли.

Я сел на лавку, не спрашивая дозволения. Путята встал у стены. Волк — у двери, отрезая выход, хотя, может, это мне только так виделось.

— Наняли вы меня зачем? — начал я. — Сыскать того, кто купцов баламутит, кто смуту на вече мутит. Так вот — сыскал. Только копнул глубже, чем вы думали. — Я оглядел их. — Мутил не купчишка какой. Мутил Гордей Лобан.

Румяный охнул. Гордята нахмурился.

— Лобан, — повторил я. — Первый богатей после посадника. Тот, кому полгорода должно. Он и качал смуту — через должников своих, через купцов, что у него в кабале. Вот только не для себя он старался. — Я подался вперёд. — Серебро, которое мы вынесли, не его было. Ему его передали по реке ночью.

— Какое ещё серебро? — прохрипел Гордята.

— Чужое. Которое ему на смуту дали. — Я не спешил, давал им осознать каждое слово. — А вскрылось всё по случайности. Двое ваших купцов, Местята-суконщик да солеторговец Олфер, шли как-то ночью по реке со своим товаром, мимо мыта — чего уж там, дело житейское. И надо ж было им углядеть, как Лобан на глухом берегу серебро с лодки принимает целыми сундуками. Узнали его, наши голубчики и вместо того чтоб забыть да помалкивать, полезли к нему за долей.

Румяный тихо охнул.

— Лобан долю и отсыпал, — усмехнулся я. — Своей монетой. Прислал к ним убийц, что рядились под мою Черную гридь, а на деле были его чистильщиками. Пришли купцов удавить и обставить дело так, будто те сами в петлю полезли. Мы с воеводой поспели, когда одного уже вешали. Отбили обоих, а чистильщиков положили.

Я обвёл бояр взглядом.

— Вот от тех мертвецов ниточка и потянулась к Лобану и привела нас на его двор, к его сундукам. — Я откинулся. — Такая, бояре, выходит история. Гордей Лобан готовил вам мятеж на чужое серебро, а мы этой ночью то серебро у него и отняли.

Братчина замолчала.

Румяный обмяк, вытирая лоб рукавом. Гордята сидел, стиснув челюсти, а сонный боярин во главе стола не шелохнулся — только глядел на меня из-под век и не было в этом взгляде ни страха, ни растерянности.

Он, похоже, уже смекнул, куда всё это ведёт.

Первым опомнился Гордята. И, опомнившись, вскинулся снова — желчь в нём была неистребима.

— Погоди-ка, наймит. — Он прищурился. — Складно поёшь. Да только одно мне невдомёк. Коли ты про Лобана всё вызнал — про серебро, про смуту, про всё, — отчего ж ты к нам не пришёл? К Совету? Мы тебя нанимали, нам и докладывать! А ты что удумал — сам, тайком, на чужой двор с топором⁈ Кто тебе дозволил⁈ — Он обвёл рукой палату. — Ты хоть разумеешь, наглец, что натворил? Ограбил первого человека в городе, не спросясь Братчины! Да за такое…

— А за такое, — перебил я тихо, — поблагодарить меня бы не мешало.

Гордята поперхнулся.

— Что⁈

— Поблагодарить, говорю. — Я не повысил голоса. — Но отвечу на твой вопрос, боярин. Отчего не пришёл. — Я оглядел их, одного за другим. — Оттого, что не знал, кому из вас можно спину подставить.

В палате похолодало.

— Что ты сказал? — прошелестел румяный.

— Что слышал. — Я говорил глядя им в глаза. — Лобан полгорода скупил и держал за горло кого хотел. Я не ведал, кто в этой палате чист, а кто у Лобана в кулаке сидит. Приди я к вам с этим делом — а ну как за столом сидит его должник? Шепнул бы Лобану к вечеру, и поутру выловили б меня из реки. — Я развёл руками. — Вот и не пришёл. Сделали с Путятой всё сами. Тихо. Чтоб не спугнуть.

Тут они все разом и загалдели, обиделись.

— Да как ты смеешь!

— Нас, Совет, подозревать⁈

— Мы Устье поколения держим, а этот…

— Да за навет такой…

Я дал им прокричаться, а потом, не вставая, полез за пазуху и выложил на стол бумаги.

Но не все — те, что берёг особо. Развернул, расправил ладонью и подвинул на середину, к боярам, под свет из оконца.

Гвалт оборвался, будто ножом отрезало.

Гордята глянул на верхний лист — и лицо его окаменело. Кровь схлынула, оставив землистую серость. Он узнал своё имя и печать.

Румяный вытянул шею, разглядел вторую грамоту — и осел, будто из него вынули хребет. Тоже свою расписку увидел на сумму, от которой темнело в глазах.

В палате повисла такая тишина, что слышно было, как жужжит муха под потолком.

Я не торопился. Дал им наглядеться и осознать что эти грамоты — вот они, у меня в руках, а потом сделал то, чего они не ждали.

Я подвинул расписки к ним.

— Забирайте, — сказал я.

Гордята уставился на меня, не веря.

— Что?..

— Забирайте свои долги. — Я откинулся на лавке. — Я вам не Лобан. За кокошник вас держать не стану. Мы теперь, бояре, одно дело делаем — стало быть, и грамоты эти нам в партнёрстве ни к чему. Берите. Дарю.

Никто не шевельнулся. Они смотрели на меня, как на юродивого, — человек взял в руки власть над ними и тут же отдаёт её обратно, за просто так.

— Только уговоримся сразу. — Я поднял палец. — Дарю не в убыток себе. Должок за вами останется — за то, что снял с вас Лобанову удавку. Что за должок и чего попрошу — пока и сам не знаю. Но попрошу. И попрошу по-хорошему, по-людски, не как Лобан. Сочтёмся честь по чести. Согласны ли?

Бояре молчали, переваривая. А сонный, во главе стола, смотрел на меня из-под век — и в уголках губ его, кажется, показалась усмешка.