Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 29

Бес присвистнул.

— А вот ещё. — Я взял следующий. — Домаш, старшина суконного ряда. Первый человек среди купцов-суконщиков. Тоже в долгу по уши. Вот и думай теперь, отчего это купцы на вече так дружно глотки дерут. Их старшина Лобану должен — Лобан ему шепнул, старшина своих поднял. Вот тебе и вся смута, за ниточку.

Мужики слушали, и до них доходило. Одно дело — знать, что Лобан силён. Другое — видеть на пергаменте, как именно он держит город.

Но главное я приберёг напоследок.

Я вытянул из вороха два особых листа. Белёная бумага — такие расписки пишут не на бочара. Развернул. Пробежал глазами суммы и сам присвистнул.

— А вот это, братцы, — проговорил я, — самое сладкое.

— Ну? — Клещ вытянул шею. — Кто?

— Гордята. — Я поднял первый лист. — Боярин. Из Старшей братчины. Из тех самых, что меня нанимали да «мальком» дразнили. — Я хмыкнул, вспомнив желчного, остроносого старика с его воблой. — А сам-то, вобла солёная, у Лобана в кабале сидит по маковку. Долг такой, что за него полгорода купить можно.

Радко тихо охнул.

— И второй. — Я поднял вторую грамоту. — Тоже боярин. Тоже из Совета. Румяный, что на пирах веселей всех да щедрей всех. Оно и понятно теперь, отчего щедрый — на чужое-то серебро легко пировать. И этот у Лобана на крючке.

Я положил обе расписки поверх правой стопки. Помолчал, глядя на них.

Вот оно. То, за чем я лез в дом и рисковал шкурой. Два клочка пергамента, на которых держалась половина власти в Устье.

Двое старейших бояр Братчины сами сидели в долгу у Гордея Лобана. Вот он, крючок. Вот чем Лобан держал Совет. Задолжавший боярин на вече проголосует как велено.

Лобан не рвался взять Братчину силой. Он её просто скупил. Правильно, что я сказал Путяте не ходить к ним. С таким долгом нас бы там же и прикопали, если бы мы сказали, что серебро хотим взять.

— Понимаете теперь? — сказал я тихо, обводя взглядом своих. — Кто на самом деле правил этим городом. Не Совет. Не посадник. А тот, у кого вот эти бумажки.

Мужики молчали. Даже Радко присмирел, глядя на два листа, будто на живых гадюк.

— А теперь эти бумажки, — я собрал стопку, выровнял, — у нас.

Досмотреть добычу нам не дали.

В ворота грохнули кулаками и древками.

— Отворяй! — рявкнули снаружи. — Стража городская! Отворяй, ну!

Двор подобрался. Мужики переглянулись, руки сами потянулись к топорам. Я одним движением смёл бумаги со стола, скрутил в комок, сунул за пазуху.

— Тихо, — бросил вполголоса. — Готовьтесь к бою, но без моего слова не начинаем. Ясно?

Стучали всё яростнее и я даже знаю по чьему приказу припёрлись.

Лобан увидел пустую нишу за изразцом, недосчитался казны — и поднял на ноги всех своих. Стражу, что у него на прикорме, послал трясти дворы по городу. Каждый угол, каждую нору, где мог схорониться тать. Вот и до нашего двора очередь дошла.

Я кивнул Гнусу, который уже успел переодеться. Карасик ему помогал чалму повязывать, а другие пацаны пихать тряпки под пузо.

Гнус понял без слов. Он у нас ходил заезжим купцом Касимом, гостем с южных земель. Личина чистая и терять её было нельзя. Гнус приосанился, напустил на лицо важность — и вразвалку, по-хозяйски двинулся к воротам, будто не тать в бегах, а почтенный купчина, которого посмели потревожить.

— Отворяй, — шепнул я Волку.

Волк откинул засов.

Ворота распахнулись, и во двор попёрли с полдюжины стражи — при копьях, злые, взбудораженные. Впереди шёл кряжистый мужик. Видать, старший.

— Так, — гаркнул он, обводя двор цепким взглядом. — Кто хозяин? Чей двор?

Гнус выступил вперёд — и понёс.

— Ва-ай! — возопил он, всплеснув руками, и с языка его посыпалась гортанная тарабарщина, певучая, ни на что не похожая. — Вай-вай, шайтан-урус, зачем ломишь, зачем кричишь⁈ Касим тут гость, Касим тут купец, честный человек! — Он мешал непонятные слова с ломаной речью, коверкал, брызгал слюной, тряс перед стражником перстнями. — Касим спал, Касим торговый гость, у Касима грамота есть, печать есть! Ты кто такой, а⁈ Ты почто честный дом ногами топчешь⁈

Старший опешил на миг, но тут же насупился.

— Чего лопочет, нехристь? Толмача давай!

Бес выдвинулся из-за спины Гнуса.

— Дозволь, служивый, переведу. — Он поклонился с одной стороны стражнику, с другой Гнусу, будто и впрямь толмач при важном госте. — Почтенный Касим, гость торговый из земель полуденных, изволит гневаться. Говорит: за что бесчестье честному купцу? Он-де здесь по торговым делам, стоит у добрых людей, а вы, мол, врываетесь, будто к разбойникам. Обиду, говорит, затаит. А у него, служивый, связи, у него в иных городах слово весит. Не вышло бы вам конфуза.

— Плевать мне на его связи! — рявкнул старший, но в голосе уже сквозило сомнение. — У нас приказ! Ночью в городе разбой был, казну украли! Велено все дворы трясти! И этот трясти будем!

Гнус, выслушав «перевод» Беса, взвился пуще прежнего.

— Вай, позор! Бесчестье! — Он заголосил, забил себя в грудь, задёргался, изображая оскорблённое достоинство так, что любой скоморох позавидовал бы. — Касим жаловаться будет! Касим посаднику пойдёт! Касим всем скажет, как в Устье честных гостей забижают!

— Да заткни ты его! — Старший побагровел, шагнул вперёд, отпихнул Гнуса плечом. — С дороги, купчина! Эй, робята! Двор наизнанку! Амбар, клети, погреб — всё смотреть!

И вот тут стало горячо.

Стража двинулась было по двору — а мои не расступились. Клещ шагнул наперерез, поигрывая топором. Бугай отделился от поленницы, навис горой. Волк оказался вдруг за спиной у старшего. Воздух загустел, запахло кровью.

Стражники встали, ощетинились копьями. Старший потянул топор. С полдюжины их — да двадцать нас, и все при железе, и всем ясно, что сейчас будет.

Я не двинулся. Прольётся кровь — и всё пропало. Не Лобан страшен, а то, что мы порубим городскую стражу. Тогда мы уже не тати, мы — душегубы, поднявшие руку на власть. Но и пустить их шарить по двору нельзя.

— Стоять! — рявкнул я, шагнув вперёд. — Опустите железо, все! И вы, и мои! Разберёмся по-люд…

Договорить я не успел.

Из-за ворот рявкнул зычный голос, от которого стражники вздрогнули как один:

— Это что тут за сборище⁈ А ну расступись!

Ворота будто вышибло. Путята въехал во двор верхом и конь под ним всхрапнул, кося глазом на выставленные копья. За воеводой втянулись двое его гридней при полном железе.

Путята оглядел двор одним взглядом — ощетиненную стражу, моих с топорами, вопящего Касима — и лицо его налилось дурной кровью.

— Кто дозволил⁈ — рявкнул он, и голос его прокатился по двору. — Кто вам, псам, велел сюда лезть⁈

Старший стражник обернулся — и осёкся. Топор в его руке дрогнул, пополз вниз. Спесь слетела с его рожи в единый миг, сменившись растерянностью, а следом и страхом.

— В-воевода… — выдавил он. — Так это… приказ у нас. Двор трясти велено. Ночью разбой был, казну…

— Приказ? — Путята качнулся в седле, навис. — Чей приказ, пёс? Кто тебе, городской страже, дал право на ЭТОТ двор ногой ступать? — Он ткнул плетью в землю под копытами. — Двор под моей рукой. Под защитой Старшей братчины. Я тут хозяин, а не ты и не тот, кто тебя послал. Ты хоть знаешь, чьих людей ты нынче копьём тычешь?

Старший побледнел, залопотал:

— Так мы… мы не знали, воевода… нам сказали — все дворы…

— Все дворы! — передразнил Путята с презрением. — А голову дома забыл? Тебе Лобан велел — так и ступай к Лобану под крыло. А в дела Братчины лезть — руки коротки. — Он выпрямился в седле, обвёл стражу тяжёлым взглядом. — Считаю до трёх. Кто на счёт «три» ещё во дворе торчит — того самолично на съезжей плетьми угощу, чтоб службу знал. Раз.

Стражу как ветром сдуло.

Они пятились, потом развернулись, потом попросту побежали — толкаясь в воротах, роняя гонор, спеша убраться от воеводского гнева. Старший уходил последним, кланяясь на ходу, но Путята уже отвернулся, и старший канул за ворота следом за своими.