Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 27

Горницу хозяина я искал по простому правилу: в любом доме лучшая комната смотрит окнами на двор, чтобы хозяин видел своё добро. Мощная, широкая лестница с перилами в резьбе наверх нашлась за переходом. На ступени я наступал, у стены, где дерево не скрипит.

Наверху оказался длинный переход, и я двинулся по нему вдоль стены, пробуя двери. За первой оказалась опочивальня, откуда пахнуло свежим бельём и лампадным маслом. За второй теснилась какая-то клеть, забитая рухлядью до самого потолка. Я приоткрывал их одну за другой и слушал, как во дворе крики становятся злыми. Кто-то всё же организовал охрану. Дым садился, время моё горело, а дом стоял вокруг большой и чужой, и где в доме Лобан прячет свои бумаги — леший его разберёт.

Третью дверь я открыть не успел.

Она распахнулась изнутри, и на меня вылетел человек со свечой. Он вписался мне в грудь с разбегу, свеча покатилась по полу, огонёк заметался. Человек отшатнулся, набрал воздуху — и тут же увидел меня всего разом: тряпку до глаз, грязь, нож. Воздух вышел из него без крика, как из проколотого бурдюка.

Я взял его за ворот и вернул в комнату, из которой он так спешил. Прикрыл дверь. Поднял свечу с пола, пока пламя не занялось.

Комнатка была писарская. Стол стоял у оконца, на нём чернильницы, на столе раскрытая учётная книга. Сам он стоял, вжавшись в стол задом. На вид щуплый мужичонка в кафтанишке, и пальцы у него были в чернилах. Дым, стало быть, натянуло и наверх, вот грамотей и рванул спасать шкуру.

— Тихо, — сказал я. Мокрая тряпка глушила голос, делала его чужим, и это было мне на руку. — Крикнешь — помрёшь раньше стражи. Понял? Кивни.

Он мелко, часто закивал, не сводя глаз с ножа.

— Хозяйские грамоты. Расписки, кабала, долговые записи. Где лежат?

— Я… — он сглотнул. — Я цифирь свожу… мне не… хозяин сам приносит, сам уносит…

— Откуда приносит?

Писарь молчал. На его лице шла борьба. Страх передо мной боролся со страхом перед Лобаном. Я качнул ножом, помогая первому страху.

— Из горницы! — выдохнул он. — Из своей горницы, дальше по переходу! Запирается там, как с грамотами дело имеет, один сидит по пол ночи… Выходит — грамоты при нём. А где там, в каком месте — вот крест, не ведаю! Он мне кошель пересчитать не доверит, я седьмой год как за замком живу!

Похоже на правду. У паука вроде Лобана любопытный счетовод до седьмого года не дожил бы.

— Веди.

Он засеменил по переходу, спотыкаясь, я шёл следом. Хозяйская горница располагалась в конце. Дверь как дверь, только замок на ней висел с добрый кулак. К замку есть один ключ, и тот у хозяина на поясе — это писарь пролепетал сам, без вопроса, лишь бы быть полезным.

Замок я трогать не стал. Нож вошёл в щель у пробоя, я навалился, дерево хрустнуло — и пробой вылез из гнезда вместе с замком. Дверь подалась. Я вдвинул писаря внутрь перед собой, как щит, и вошёл сам.

Свеча высветила богатую горницу. Стол под книгами у окна, печь в изразцах в углу, лавки, поставец, пара сундуков по стенам. Сквозь оконный пузырь во дворе плясали факелы.

— В угол, — сказал я писарю. — Сядь на руки. Будешь тих — будешь жив.

Он стёк в угол и замер, а я поставил свечу на стол и повёл взгляд по горнице, круг за кругом.

Где-то здесь его добро.

Сундуки я отмёл сразу. Сундук — первое, куда лезет вор, и Лобан это знал не хуже меня. Они для отвода глаз стоят. Я всё же откинул крышки — так и есть. В одном меха, во втором посуда серебряная. Богато, но не то.

Поставец — мимо. Лавки я простучал ногой — звук везде шёл глухой. Под половицы Лобан бумагу не сунет. Тайник под ногами — дурость. Оставались стол и печь.

Стол был здоровый, дубовый, на резных ногах. Я присел, оглядел столешницу снизу, простучал. Дерево как дерево. Ящик выдвинул, вывалил барахло. Там нашлась писчая дрянь, воск, шнуры. Дно у ящика одинарное. Здесь тоже нет.

Со двора крикнули — ближе, чем раньше. Уже от крыльца. Я поднял глаза на печь.

Хозяин сидит тут один по полночи. Грамоты выносит и уносит. Значит, тайник такой, чтобы брать было сподручно — не ломом же он каждый раз стену разбирает. Что-то съёмное должно быть. Что-то, что ходит туда-сюда и не оставляет следов.

Я повёл ладонью по изразцам. Простукивать все — ночи не хватит. Я зашёл сбоку, глянул на печной бок против свечи, как смотрят на воду против солнца. И увидел несоответствие.

Один изразец сидел не так, чуть выпирал, и швы вокруг него были чище соседних. Руки у Лобана были аккуратные, да только тысячу раз тронутое место всегда себя выдаёт.

Я поддел изразец ножом. Он легко вышел из гнезда. За ним чернела ниша и в нише лежал малый ларец с плоским замочком. Я вытянул его и поставил на стол. Замочек был игрушка против амбарного, я свернул его рукоятью ножа со второго удара. Откинул крышку.

Внутри обнаружились свитки, листы, перегнутые вдвое и набиты они были туго до самого верха. Сверху лежал лист с росписью — я выхватил глазом пару строк: имена, суммы, сроки. Читать дальше не стал — время поджимает.

Я, не разбирая, сгрёб за пазуху всё как лежало. Пергамент лег на грудь холодным пластом. Ларец я сунул обратно в нишу и вставил изразец на место.

Писарь смотрел на меня из угла, и по глазам было видно, что он запомнил изразец. Запомнил — и уже похоронил себя, потому что понял, что хозяин с ним за это знание сделает.

— Живи, — сказал я ему. — Скажешь хозяину, что тати пришли, рожи замотаны, искали серебро. Про печь смолчишь — тебе же дольше жить. Он про тебя и не вспомнит, а вспомнит — ты сидел под замком, ничего не видел.

Писарь закивал. Врал, конечно, — расскажет всё, как миленький, едва тряхнут. Ну и пусть. К тому часу мне будет уже всё равно, а Лобану станет не до писаря.

Внизу, в глубине дома, грохнула дверь и по дому пошли голоса. У парадного крыльца, топали и перекликались. Ходу через переход и заднюю дверь у меня больше не было.

Я задул свечу.

— Сиди в другой комнате, — бросил я в темноту, писарю. — Тебя нашли — тебя и спасли. Понял?

Из угла торопливо засопели.

Переход я прошёл на слух, ведя рукой по стене. Снизу, из сеней, уже плясал отсвет факела. Кто-то поднимался. Лестница была одна, и она была занята, но в доме, где есть челядь, всегда есть второй спуск. Я нырнул в дальний конец перехода, за клеть с рухлядью, и нашарил узкую лесенку вниз, крутую, как трап.

Сошёл боком, придерживая бумаги. Бумага на груди шуршала при каждом шаге, и шорох этот казался мне громче набата.

Поварня встретила холодом и запахом золы. Оконце и дверь во двор приоткрыты, через них и натянуло дыма. Я приник к щели. Посреди двора кто-то ставил людей в цепь, голос у него был командный, злой. У амбара уже толклись — значит нашли или покойников, или дыру.

До амбара было шагов десять по открытому месту.

Я ждал, вжавшись в косяк, и дождался: у ворот заорали. Цепь качнулась туда головами, факелы повело и я скользнул через двор вдоль поленницы.

Вот и дверь амбара. Я нырнул внутрь.

Дым тут ещё висел, но жидкий уже, серый. У дальней стены темнела дыра в полу с отброшенными досками. Я на ходу глянул на два тела у мешков — лежат как лежали — и спустил ноги в лаз.

И тут от двери рявкнули:

— Стой! Кто таков⁈

Я ухнул вниз, в ледяную жижу и пополз наружу. Сзади в дыру сунулся свет, заметался, кто-то заорал в голос: «Сюда! Тут лаз! Тут они ушли!» — но лезть следом в чёрную нору, где ждёт неведомо кто с ножом, охотников не нашлось. На то и был расчёт. Смелость у караульных казённая, до первой темноты.

Я полз вниз по кишке, не жалея локтей. Жижа обжигала, бумаги тёрлись о грудь, и я держал их подбородком. Только бы не размокли. Свод давил, где-то позади глухо бухало.

Впереди посерело. Речной воздух ударил в тряпку — самый сладкий воздух за эту ночь.

Я вывалился из стока в грязь под стеной. У воды, в тени, ждала лодка — вторая уже отвалила, осевшая по борта. Бес стоял по колено в воде, держал нос лодки, и по тому, как он развернулся на мой шорох, я понял, что ещё вдох — и пошёл бы за мной обратно в нору.