Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 23

В комнате настала тишина.

Грек глядел на меня. Костлявые пальцы его замерли на колене, а по лицу медленно расползалось оторопь напополам с восторгом. Такое выражение, какого я у старого пройдохи ещё не видывал.

— Мать честная, — проговорил он наконец. — Дым, что слепит и душит. — Он потёр подбородок. — Я полвека с этим зельем вожусь. Селитру знаю, серу знаю, про смесь громовую слыхал. А чтоб эдак — не убить, а слепотой да удушьем врага из норы выкурить… — Грек покачал головой. — Не додумался. Веришь, лесной? За всю жизнь не додумался. А оно ж просто, оно ж на ладони лежало!

— Простое всегда на ладони лежит, — сказал я. — Разглядеть только надо.

— Разглядеть. — Грек хмыкнул, глянул на меня с острым интересом. — Кто ж ты такой, а? Мыло варишь, серу чистишь, к Братчине вхож, Лобана не боишься, а теперь ещё и дым удумал, какого свет не видывал. — Он прищурился. — Ну да ладно. Не моё дело, откуда у тебя эдакое в голове. — Он потёр ладони, и в глазах его заплясал азарт мастера, дорвавшегося до диковинной работы. — Показывай, чего с чем мешать. Любопытно мне, страсть.

Грек сгрёб со стола лишнее, освободил место. Начал таскать из закромов — мешочки, горшочки, ступки. Селитру, серу, уголь. Смолу в берестяном туеске, комья сухого мха, сало в глиняной плошке. Выкладывал всё это в ряд, приговаривая под нос.

Волк с Бесом придвинулись, глазея на этот пёстрый развал. Бес перебирал ингредиенты с интересом.

— Смесь мы делали, — недоверчиво протянул он, — Получается, если добавить смолу и сало, то выйдет то, что целую Лобанову свору с ног свалит?

— Выйдет, — сказал я.

Я скинул кафтан, повесил на гвоздь. Закатал рукава.

— Ну что, дед. — Я придвинул к себе ступку, потянулся к сере да селитре. — Гляди сюда да запоминай. Сейчас я тебе покажу, как варят такое чадное зелье, от которого у лучших Лобановых псов — и четвероногих, и двуногих — глаза на лоб полезут.

Грек придвинулся ближе, азартно потирая руки. Волк с Бесом обступили стол. В закопчённой лавке пахло предчувствием большого, шального дела.

Я взял в горсть первое.

— Начали.

Глава 12

Варить дым — не кашу варить. Тут глаз да глаз нужен.

Я работал, а Грек стоял над душой и следил за каждым моим движением жадными, цепкими глазами. Старый алхимик впитывал всё, прям ловил на лету — не привык он, чтоб при нём кто-то в его же ремесле показывал невиданное.

— Гляди, дед. — Я толок в ступке уголь с серой, ровняя в мелкую пыль. — Тут вся хитрость в чём? Чтоб не полыхнуло. Порох рвёт оттого, что горит быстро в закрытом сосуде, а нам быстро не надо. Нам надо, чтоб медленно и долго тлело. Оттого селитры кладём в меру — чтоб жар держала, но пламени не давала.

— Угу. — Грек кивал, шевелил губами. — Чтоб тлело, не полыхало. Дале.

— Дале — смола да сало. — Я подвинул туесок с живицей. — Это чтоб дым был жирный и тяжёлый. Такой не вверх уходит, а понизу стелется, липнет, в горло лезет. Костровой дым лёгкий, его ветром сдует. А этот — как деготь, густой да чёрный.

— Хитро. — Дед аж языком прицокнул. — А мох-то, мох на что?

— А мох — чтоб не дать вспыхнуть да чтоб чаду поболе. — Я примял влажный комок. — Сухое горит, мокрое тлеет и парит. Вот он всю смесь и придержит на медленном чаду, и копоти подбавит. Понял как работает?

Грек не ответил. Он метнулся к полке, сгрёб кусок бересты да уголёк, вернулся и принялся царапать, высунув язык от усердия. Записывал. Селитра — в меру, тлеть. Смола, сало — дым жирный. Мох — придержать для чаду.

Я покосился на его писанину и усмехнулся.

— Пишешь, стало быть.

— А то. — Грек не поднял головы. — Такое грех не записать. Ты мне, лесной, сейчас клад в руки суёшь, а сам и не разумеешь какой. Да за эдакий рецепт иной князь…

— Разумею. — Я придержал его уголёк пальцем. — Оттого и говорю сразу, дед, по-честному. Пиши. Дарю. Но знай — за знание ты мне должен будешь. Свезёт нам сегодня — сочтёмся услугой. Такое знание даром не ходит.

Грек глянул на меня из-под бровей. Хмыкнул, ничуть не обидевшись, — торгаш торгаша видит.

— По рукам, — буркнул он. — Ишь, и тут выгоду выщемил. Ну да ладно. Знание того стоит. Должен так должен.

Мы вернулись к делу.

Толчёную смесь — серу, селитру, уголь, крошево смолы и сала — я перемешал руками до ровного, тёмного, маслянистого теста, вмял туда сырого мха. Пахло от этого адово — серой, дёгтем и чем-то едким, отчего першило в горле.

Дальше набивали в крынки. Взяли четыре небольших, пузатых глиняных горшочка, каждый с кулак. Утрамбовали смесь плотно, до отказа. Горловины залепили глиной, оставив дырочку. В дырочку — фитиль, пеньковый шнур, вымоченный в селитряной воде и высушенный. Такой горит ровно, не гаснет, и время даёт отбежать.

— Ну вот и всё. — Я обтёр руки о ветошь, оглядел рядок крынок. — Три штуки. Больше и не надо. Каждая, как подпалишь да кинешь, чадом изойдёт — на целую караульню хватит, да ещё и во двор натянет.

Волк взял одну крынку, повертел в лапище, недоверчиво понюхал.

— Мелкая какая, — хмыкнул он. — Вроде и не грозная с виду. Крынка крынкой.

— С виду. — Я забрал у него горшочек, уложил бережно в суму, переложив ветошью, чтоб не побились. — А начадит — на весь Лобанов двор. Вот погоди, сам увидишь. Такое лучше раз понюхать, чем сто раз рассказывать.

Грек, дописав своё, бережно спрятал бересту за пазуху, как скупец грамоту на вотчину. И поглядел на крынки в суме с гордостью мастера.

— Родил-таки, — проговорил он. — Чадное зелье. Ну, лесной, коли оно сработает, как ты сулишь…

— Сработает, — сказал я. — А чтоб не гадать — давай-ка проверим. Есть у тебя двор задний или погреб пустой? Такой, чтоб не жалко провонять?

Погреб у Грека нашёлся. Он оказался тесный, затхлый, заваленный битой посудой да рухлядью. В самый раз для нашего дела. Его не жалко, и наружу дым не вырвется.

Целую крынку тратить я не стал — куда там, задохнёмся все четверо. Отковырял на пробу самую малость. С напёрсток, не больше. Положил в треснутую плошку, поставил на земляной пол.

— Значит, так. — Я оглядел своих. — Подпалю — и разом наверх. Не мешкая. Это вам не костерок понюхать. Уразумели?

— Да поняли, поняли, — проворчал Грек, теснясь в дверях. — Чего ты как с малыми. Подпаливай уж, страсть как поглядеть охота.

Любопытство сгубило деда. Он не отступил к выходу, как я велел, — наоборот, сунулся ближе, вытянул шею над плошкой, чтоб не упустить ни искорки.

Я поднёс огонь к щепоти зелья.

Оно зашипело. Раз, другой — будто гад потревоженный. А потом плюнуло.

Из плошки ударил дым и не маленькой струйкой, а густым, чёрно-жёлтым столбом. Он вспух в единый миг, развернулся клубами, полез во все стороны, заполняя тесный погреб от пола до свода быстрее, чем я успел разогнуться.

И — подвал накрыло.

Первым в этот чад башкой влез Грек. И первым же взвыл.

— А-а-а, мать честна-а-я! — Дед шарахнулся, замахал руками, налетел на рухлядь. — Глаза! Гла-аза выело! Ослеп, ослеп на старости лет!

Дальше стало не до порядку.

Дым лез в глаза раскалёнными иглами. Драл горло, будто тёрку проглотил. Я задохнулся, зажмурился — слёзы хлынули ручьём, сами собой, не удержать. Грудь свело кашлем. Где дверь, где стены — не разобрать, кругом чёрная едкая муть.

— Наверх! — прохрипел я, шаря вслепую. — Все наверх, живо!

Мы вслепую, на карачках полезли из погреба. Толкаясь, спотыкаясь, кашляя в голос. Волк пёр впереди, снося плечом всё на пути. Бес цеплялся за его кафтан. Я тащил за шкирку деда, что заплутал в дыму и вопил дурным голосом про свою погибель.

Вывалились на задний двор кучей, друг на друга, — чумазые, с чёрными потёками по мордам и там уж захлебнулись кашлем всерьёз. Драли глотки, отхаркивались, утирали текущие в три ручья глаза.

С полминуты никто и слова вымолвить не мог. Только кашляли да хрипели. Я и сам не ожидал, что такая ядрёная хреновина у меня получится.