Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 14

И я его увидел.

Радко оказался мелким, юрким мужичонкой в пёстром кафтане с чужого плеча. Лицо хитрое, носатое, глазки-бусины так и бегали. Он стоял вполоборота и вдохновенно охмурял какого-то заезжего простофилю — краснолицего толстяка в добротном тулупе.

— … да ты пойми, мил человек, что за товар! — Радко тряс перед носом толстяка каким-то сморщенным корешком. — Это ж не простой корешок. Это корень с горы Святой! Монахи святые его в полнолуние копали, слезами омывали! От всех хворей пользует — от ломоты, от лихоманки и от мужского бессилия особливо! Жену молодую взял, а сам не тянешь? Вот он, спаситель твой!

Толстяк недоверчиво нюхал корешок.

— А чегой-то он хреном пахнет?

— Так то дух целебный! — и глазом не моргнул Радко. — Южный! Чем ядрёней смердит, тем сильней пользует! Тебе за такое сокровище три гривны отдать — и то дёшево, я ж почти задаром, по доброте душевной…

Я невольно усмехнулся. Хрен сушёный он впаривал, ей-богу. Обычный огородный хрен — за корень со святой горы.

Путята рядом фыркнул в кулак.

— Во дают, — шепнул он. — Каждый раз новое. В прошлый раз он бабам толчёный мел за жемчужную пудру продавал. Артист, чтоб его.

Мы неспешно, вразвалку двинулись к нему, чтоб не спугнуть. Я впереди, Волк с Путятой чуть сзади. Ещё бы десяток шагов пройт и хватать можно.

Не вышло.

То ли Волк неловко пихнул кого-то в толпе, то ли Радко чутьём своим налимьим что-то учуял — но он вдруг оборвал речь на полуслове и вскинул голову. Глазки-бусины метнулись по толпе. Наткнулись на нас. На меня, мрачную громаду Волка и Путяту.

И понял задним умом, что надо бежать.

Дальше всё случилось разом.

Радко швырнул свой святой корень прямо в рожу толстяку. Сгрёб с лотка монеты — свои и, кажется, чужие заодно. И прыснул прочь, только пёстрые полы взметнулись.

— Уходит! — рявкнул Путята. — Держи хлыща!

Погоня понеслась через весь торг.

Юркий, вёрткий Радко нырял в толпу, как налим в осоку. Скользил меж возов и спин, будто всю жизнь только и делал, что удирал. Он снёс лоток с овощами, и они раскатились под ноги, а следом полетела брань торговки. Перемахнул через корзину, поднырнул под телегу, распугал стайку гусей — те взвились с гоготом, хлопая крыльями.

Путята пёр за ним, как разъярённый бык. Расшвыривал зевак, опрокидывал всё, что подворачивалось, и крыл матом на весь торг:

— С дороги, раззявы! Пшёл, куда прёшь! Лови вора, мать вашу!

Толку от его напора было немного — Радко юркий, а Путята тяжёл, где мелкий прошмыгнёт, там воевода застрянет. Но зато шуму он поднял на весь город.

Волк рванулчуть наискось, срезая угол. Где стоял забор — перемахивал, где стояла телега — перепрыгивал. Он не орал, берёг дыхание.

А я не бежал следом. Я срезал.

Толпа, возы, лотки — всё это Радко обегал, петлял, тратил силы, а я глядел на его метания и просчитывал направление и вместо того чтоб гнаться за кормой, пошёл наперехват.

Я срезал напрямик, дворами, пока Радко петлял по торгу, — и вылетел в тот проулок с другого конца, раньше него.

Успел как раз вовремя.

Радко влетел в проулок с разбегу, оглянулся через плечо — видать, решил, что оторвался. Меня, стоявшего в тени, он не заметил. Оскалился довольно, сбавил шаг, поправил шапку. Впереди торчал плетень — перемахнуть да задворками уйти, ищи потом ветра в поле.

Он разбежался и прыгнул. Красиво, лихо, как молодой козёл.

И повис.

Его широкие шаровары зацепились за толстый сучок, что торчал из верхней жерди. Радко дёрнулся раз, другой — без толку. Перевесился через плетень и закачался вниз головой, кверху задом, суча ногами в воздухе.

Из-за пазухи посыпалось добро. Медяки, какие-то перстни и прочий хлам. Всё это раскатилось по грязи под болтающимся Радком.

Я вышел из тени.

Следом в проулок ввалились остальные — Волк, отряхивая рукав, и красный отдувающийся Путята, всё ещё бурча про раззяв.

Я подошёл к висящему Радку. Поднял из грязи укатившуюся медяшку, повертел в пальцах. Радко скосил на меня налитые кровью глаза и обмер.

— Ну здравствуй, птичка-говорун, — сказал я. — Долетался. Слезай, потолкуем. За политику.

Радко страдальчески завёл глаза к небу.

— Ой, да за что же, люди добрые, я вас спрашиваю? — запричитал он нараспев, качаясь на гвозде. — За что честному человеку эдакая напасть? Стою себе, торгую, никого не трогаю, — а на меня облавой, будто на волка! У меня ж голова слабая, мне ж вниз висеть нельзя, у меня ж вся кровь к темечку прильёт, и всё, поминай как звали! — Он потянулся к штанам, не достал, махнул рукой в отчаянии. — И порты, порты пожалейте! Это ж не порты, это ж последнее, что у сироты осталось! Снимите по-человечески, а? Я ж вам ещё сгожусь, я ж полезный, я ж на всё руки мастер!

Глава 7

— Сгодишься, — согласился я. — За тем и пришли.

— Во! — Радко воспрял, насколько можно воспрянуть кверху задом. — Так бы сразу и говорили, а то — гоняться! Дело есть? У Радка на всякое дело товар сыщется, ты только шепни! Шёлку надо? Меду? Меху? Камешков заморских жёнке? Всё будет, всё справлю в лучшем виде, по-божески, по-свойски! Ты меня спусти только, а то у меня уж в глазах караси плавают, а мне голова-то ещё пригодится — ей торговать!

— Помолчи покуда, — сказал я. — Повиси ещё. Голова проветрится — авось перестанешь ерунду нести.

Висел Радко хорошо. Ладно висел, обстоятельно — как окорок в коптильне.

Кровь прилила ему к лицу, шапка свалилась в грязь, жидкие волосёнки повисли сосульками. А язык всё одно не унимался. Молол и молол, будто вниз головой ему думалось даже вольготнее, так что дождаться окончания словесного потока было несуждено.

Я присел перед его перевёрнутой рожей, чтоб глядеть глаза в глаза, и слегка хлопнул его по щеке. Радко заткнулся.

— Вот и славно. Теперь слушай меня, а не себя. — Я повертел медяшку. — Ты на вече воду мутил. Про единство пел, купцов баламутил. Кто надоумил? Кто платит?

— Ой. Ну вот, здрасьте вам. — Радко завёл глаза под лоб. — Пла-атит. Скажи, кормилец, вот кабы мне кто платил — стал бы я, по-твоему, в эдаких портах висеть да сушёный хрен за святой корень выдавать? Да я б в шелку ходил! Я б мёд ложкой ел, а не облизывал! — Он качнулся на сучке, всплеснул руками. — Нет у меня никакого платителя, вот тебе крест святой! И слыхом я не слыхал ни про какое единство! Это враги, это злые языки набрехали, у меня ж завистников на торгу — что блох на псине…

— Врёшь, — сказал я спокойно. — Тебя видели. Ты Завиду в уши дул. Местяте дул. Всем подряд. И складно дул. У балабола такие речи сами собой не родятся. Кто вложил?

— Да какие речи! — Радко чуть не прослезился. — Ты пойми, добрый человек, я ж что делаю? Я ж людям приятное говорю, и вся недолга! Стоит купец — злой, надутый, боярами затюканный, а я к нему бочком, по плечику похлопаю: «Держись, брат, вы сила, вы им ещё покажете!» Ему и полегчало! А как размякнет, как расчувствуется — тут я ему поясок и подсуну. Аль пряжечку. Аль ножик хороший. Втридорога. Он и берёт, и радуется, и меня ж благодарит! — Радко скорбно вздохнул, качаясь. — Такое моё ремесло, кормилец ты мой. Я ж не заговорщик. Я людскими сердцами торгую. Погрел словом — сбыл вещицу. Где ж тут измена, я тебя спрашиваю? Где⁈

Я слушал и молчал. Молчание моё пугало Радко сильно — он аж завозился, заизвивался на сучке, как червяк на крючке.

— Не веришь? — заскулил он. — Ой, не верит он мне. Да вот тебе крест, вот те другой, чтоб мне с этого сучка поганого не слезть, коли вру! Радко пройдоха — да! Радко балабол, Радко плут — каюсь, грешен, бей меня! А чтоб в боярские дела соваться⁈ Да ты шо, кормилец, я ж пожить ещё хочу, у меня ж планов — полны штаны!

Волк подступил, брезгливо глянул на висящего сверху. Тронул топор.

— Кормчий, чего ты с ним возишься. — Он качнул лезвием. — Чикну верёвочку — он разом всё вспомнит. И что было, и чего сроду не бывало.

Радко тонко взвыл, как щенок, которому прищемили хвост дверью.